A thousand Septembers

Однако, в конце октября, он ловит взглядом эти самые синие кроссовки на одном из своих концертов. Это произошло в самой середине песни. Кенсу чувствует, как его горло сжимается в утягивающих спазмах. Чонин находится где-то среди бесчисленных лиц. Он там. Наблюдает за ним. Осуждает его. Оценивает его. Его беспощадный взгляд усиливает давление на легкие певца, что он почти ужасающе чувствует, как они разрываются. Его голос надламывается. Но никто не замечает (естественно, они не заметят). Вздох и пауза, которой не должно быть в песне, затем Кенсу продолжает петь. Правильный ли текст? Даже ценой собственной жизни — он не сможет вспомнить их. Это одна из тех ужасных песен с носовым платком, которые он писал холодными ночами с неопределенным оптимизмом от алкоголя. Публика, кажется аплодируют. Чрезмерная электронная музыка Чанеля прекращается. Кенсу часто моргает, свет снова загорается и его голову слишком уж кружит, чтобы даже поклониться под углом в девяносто градусов. Он слышит аплодисменты, вызовы на бис, которым он не будет потакать. Вместо этого его ноги с разумом выводят со сцены в скрипучий холодный воздух. Две минуты до полуночи. Его дыхание прерывается на полпути. Певец достает из кармана сигарету, и когда дрожащий огонь потухает в конце, как в десяти метрах от него заискрился свет в паре глаз. Машины с ревом разрезают тишину ночи. Чонин молчит, тем временем как Кенсу вдыхает никотин и страх, после выдыхая через улыбку. — Привет, мечтатель. Забавно столкнуться с тобой здесь. — Я пришел увидеть, как ты поешь, — говорит Чонин. — Прокрался. Я хотел узнать какого это, когда ты там, на сцене — ты ведь знаешь, это то, чего у меня никогда не будет. Я хотел убедиться, что ты действительно понимаешь, что имеешь. Мне нужно было увидеть, как ты теряешь контроль над реальностью. — Ты был удовлетворен увиденным? — Ты окаменел. Я никогда не видел, чтобы человек был так напуган. Кенсу смеется. Это звучит достаточно искренне. Тени от уличных фонарей расплавлялись на лице Чонина, окрашиваясь в карамельный оттенок. В нем нет особенного взгляда, нет обиды, улыбки, недовольства. Настолько бесцветно и пусто, что рука Кенсу начинает дрожать. И дело не в том, что Чонин плохой. Напротив — хороший. Верно, он думает, что хороший. Он напоминает Кенсу о невинных годах, которые давно прошли для него, и отчего-то певца не заботит, что он ничего не помнит о них. А что если он мертв? Он счастлив в своей могиле. И последнее что ему нужно сделать, это заставить кого-то вроде Чонина вытащить его и поменяться с ним местами. Эмоции слишком переоценены. — Тебе все равно, что ты делаешь, — произносит младший. — Тебе все равно и это может почувствовать каждый. — Да, но им тоже все равно. Я нахожусь в том пике карьеры, Чонин, где могу выкинуть что угодно, и они сами себе засунут это в глотку пока не подавятся. — Кенсу стряхивает пепел, воздух пропах дождем, на небе висят тяжёлые тучи, но каплям с небес все еще предстоит только упасть. — Не думай, что я глуп. Я знаю, что мои пятнадцать минут славы придут к концу и в один прекрасный момент я стану ничем иным, как тенью прошлого, но знаешь, что — мне глубоко плевать. Я начинаю думать, что мое прошло «Я» даже не было человеком. — Как тебя это не заботит? Как это работает? Я даже не могу представить — как ты можешь создать что-то, если тебе это не нравится? Твое творчество — часть тебя, и ты должен это уважать. Только человек потерявший все свое самоуважение может так сказать. — Самоуважение? Чонин, мне это не нужно. У меня есть все эти люди, которые уважают меня. Как мое мнение о себе может иметь значение, если все говорят, что я идеален? — Кенсу усмехается, — Мнение аудитории имеет значение. Вот как артист добивается всего. Ты должен продать свою душу, чтобы продать творчество, как ты его называешь. Свыкнись. — Ты должен написать песню о себе, — бросает Ким, — видит Бог, твоя история печальнее моей. Их взгляды сталкиваются в немой войне. Решительность танцора прожигает темноту ночи и Кенсу смеется. — Пойдем, — произносит он, протягивая руку, — позволь мне показать тебе кое-что, дружок. Чонин пристально смотрит на него в течении нескольких секунд, прежде чем схватить его ладонь. Действие удивительно неромантичное и неестественное. Кенсу буквально заставляет себя переплести свои пальцы с чужими. Это будет долгая, очень долгая ночь.

***

Чонин подозрительно смотрит на светящуюся табличку ОТКРЫТО какого-то магазина, затем взгляд находит отражение Кенсу на стеклянной двери. Они стоят перед маленьким магазинчиком в нескольких кварталах от места, где Кенсу проводил концерт. — Так что ты хочешь показать мне? — спрашивает младший, — или ты решил скупить здесь все, чтобы показать насколько ты богат или.? — Заходи внутрь, — произносит Кенсу. — Я хочу, чтобы ты прошел прямо к журналам и газетам, открой первые две страницы и посчитай все статьи, в которых упоминается мое имя. Брови Чонина хмурят в недоумении и мужчина снова подталкивает его к входу: — Иди. Я буду здесь. Танцора не было около двадцати минут. Кенсу мог видеть чужую макушку с завитками двигающуюся в задней части магазина, прежде чем он выходит с брошенными словами: — Пятнадцать. — Из? — Из шести журналов. — Вот видишь, — кивает Кенсу. — Это ничего не доказывает. — Верно. А как насчет того чтобы осмотреться вокруг? Чонин следует взглядом за вытянутым пальцем, который указывает на мерцающий свет вдалеке: — Это твое лицо, — говорит Ким. — И оно на автобусе. — Верно. — И? — А знаешь ли ты Чонин где будет твое лицо? Или большинство лиц людей, если на то пошло? На некрологе. Вот где. На последней странице ежедневной газетенки с небольшим шрифтом. — А чем это отличается от того, где находится твое лицо? — спрашивает Чонин, слегка вздыхая на осужденный взгляд Кенсу. — Я имею ввиду, какой смысл в этом? Что ты пытаешься мне показать? — Я покажу тебе, что такое бессмертие, Чонин. Коротко и ясно. Чонин поднимает бровь: — Ты заблуждаешься. Разве ты не заметил, как быстро сменяются плакаты? — Только не мой. Я другой. Так что, — говорит Кенсу, снова протягивая руку: — позволь мне показать именно то, что я имею ввиду. Взгляд Чонина мертв под ярко-розовым и ярко-синим светом. Кенсу этого не замечает. Он вновь на вершине своей власти, глядя только вверх перед собой. — Сделай громче для владельца! — кричит он диджею. Темный ночной клуб, чей нынешний хозяин не кто иной, как популярный певец До Кенсу, пустует. Сделка была заключена в удивительно кроткое время. Даже Чонин, который, кажется неуязвим к славе и удачливости Кенсу, спросил предыдущего владельца, какого-то коротышку с залысинами и пронзительным смехом, уверен ли он. Дважды. Кенсу думает, что победил. Чонин стоит там, посреди танцпола, укутанный тьмой вкупе с неоновыми вспышками, наблюдая, как Кенсу танцует под свою песню с улыбкой на лице. Кенсу думает, что он победил — почему бы и нет? Все деньги, все его имущество — брошено в дерзкое лицо этого паренька. Этого достаточно, чтобы заставить любого просто человека (независимо от того, насколько он упрям) изумиться. Кенсу думает, что он победил. — Видишь? — кричит он. — Я, бог, малыш. Я чертов сам Бог! Чонин не отвечает. Он все еще неподвижно стоит, его руки и выражение лица расслаблены, и он не впечатлен. Не впечатлен. Тогда Кенсу давит больнее: — Ты слышишь меня? Я –это я, а ты — никто! Скажи мне еще раз пожалуйста, насколько моя история печальнее твоей? Чонин ничего не кричит в ответ. Он передвигается ближе, а его рука тянется, чтобы схватить Кенсу за запястье; шепот эхом доносится между ударами гулко бьющегося сердца — шепот, который Кенсу бы проигнорировал, если бы не удушающее чувство тяжести в горле. — Ты здесь, один на один с собой. Это самая печальная часть. Музыка внезапно останавливается, когда Кенсу вырывает из захвата свою руку. Неоновые огни все такие же невообразимо яркие, лишь подчеркивая темную тишину вокруг них: — Что ты сказал? Кенсу смотрит на него сердито, отчаянно, одиноко и он всей душой хочет, чтобы его кулак достиг мягко изогнутых губы Чонина, дабы подпортить его молодое и красивое личико: и причинить боль, причинить боль так сильно, что Чонин наконец-то полюбит его в и… Возьми его прямо здесь, в этот самый момент. Трахни его так, чтобы он умолял остановиться, пока не признает, что он жалок, пока не признается во всем и ни в чем, что ему не скажет Кенсу. — Я сказал, что ты грустный. Кенсу думал, что он победил, но он ошибся. — Я грустный? Я? — смеется Кенсу. Это звучит весьма неубедительно. — Разве ты не понимаешь, малыш? Там нет ничего, абсолютно ничего, что я не смогу сделать. Я способен на все. Я могу выкупить все что у тебя есть. Я могу купить твою жизнь и весь этот город. Я могу раздавить тебя в своей ладони. Я могу уничтожить тебя. — Тогда почему бы тебе не выкупить себе гребанную душу обратно, а? Или это относится к категории уничтожения? Кенсу молчал целую минуту. Чонин смотрит на него, а в его глазах нет и следа страха или замешательства. Когда Кенсу расправляет ладонь от кулаков (он даже не догадывался, что сжал их), то на внутренней части остаются алые следы в виде полумесяцев. — Мне не нужна душа, мечтатель. Он вытаскивает свой портмоне. Наличные внутри теплые и идеально сложены. Они никогда не остаются в его руках достаточно долго, чтобы помяться. Кенсу медленно считает деньги, на его лице сияет улыбка в ответ на ощущение их количества в руке: — Семнадцать сотен тысяч, — объявляет он, когда деньги вылетают из его рук и осыпают Чонина фиолетовым и зеленым цветом, прежде чем упасть к ногам. — Так сколько же, мечтатель? — спрашивает Кенсу. — Сколько стоят твои мечты напротив моих? — Они стоят того, чтобы не бросать их в лица людей, — говорит Чонин. - Ты должен задаться вопросом, действительно ли так важны деньги, если ты суешь их везде? Усмешка Кенсу становится шире: — Поразительно. Деньги на вкус такие же горькие, как чувствует себя сейчас Кенсу. Он набивает купюрами свой рот, задыхаясь клочками бумаги, слезы, жесткий запах и без эмоциональный взгляд Чонина. Кенсу сглатывает. В рту появляется кровь. Спина Чонина — единственный ответ. Его шаги осторожны, несомненно. Он медленно исчезает в темноте. Кенсу тянется к нему и хочет, чтобы он остановился, повернулся лицом к нему: — Посмотри на меня, — умоляюще произносит он, его голос срывается. Падает замертво. Чонин не слышит его. Кенсу бросает младшему последнее, что у него осталось на руках — его гордость, и это приносит ему такую боль, когда с его легких срывается криком: — Пожалуйста. Чонин. Переезжай ко мне. Парень останавливает на полпути. Он по-прежнему стоит спиной, но этого уже достаточно для Кенсу: — Пожалуйста, Чонин. Мне одиноко. Позже той ночью Чонин вытирает слезы Кенсу. Его рука остается по-прежнему влажной, даже когда Кенсу целует ее тыльную сторону.

***

Ноябрь начинается с Чонина по утрам в постели Кенсу и в его душевой по вечерам. Они пьют пиво бок о бок в половине второго ночи на балконе Кенсу и смеются над его лицом на огромном плакате, висящего напротив них здания. Чонин всегда останавливает Кенсу выкидывать купюры и чеки в окно, когда тот приходит домой пьяный от вина и высоты славы: иногда он даже позволяет ему поплакать. Это отношения, в которых судно скорее всего потерпит крушение, потому что Кенсу берет и ничего не дает взамен, но опять же, что он может дать? Ночь ловит падшего Кенсу, когда он возвращается в свою квартиру, едва волоча ноги с жутким головокружением от алкоголя, напевая мелодию из старой его песни, изменив лишь текст на «Танцор с раком, не начинай роман с ним». Чонин спит в спальне. Мягкие очертания его тела равномерно поднимаются и опускаются из-за дыхания вместе с пульсом Кенсу (он там, не тронь его, не буди, но он принадлежит тебе, так возьми же его). Однако прежде чем он сможет принять решение, его ноги берут инициативу на себя, и он на автомате уже ползет по кровати, сверху Чонина, щедро касаясь своими губами его обнаженной кожи. — Чт… Чонин зашевелился, приоткрыв глаза. Кровь Кенсу кипит от кончиков пальцев ног до макушки головы. — Привет, маленький мечтатель, — приветствует он с порочной улыбкой на лице. — Надеюсь, ты не слишком устал. — Хен, что… Прежде чем Чонин успевает закончить, Кенсу снова обрушивает на него свои губы, его руки нетерпеливо пытаются стащить с младшего ночную рубашку. Протесты Чонина едва слышны под поцелуем, ноги зажаты под Кенсу и певец чувствует себя как никогда лучше. Он отчаянно нуждается в том, чтобы ощущать власть. В конце концов Чонин прекращает сражаться и терпеливо лежит, ожидая, когда Кенсу сделает следующий шаг. Кенсу видит играющие тени на лице Чонина и свет в его глазах, и как его губы подрагивают от судорожных вздохов. Певец поднимает свою руку и опускает на плечи Чонина, большие пальцы утопают в чужих ключицах: — Ты такой маленький, — тихо шепчет он. — Такой крошечный и такой незначительный. Такой хрупкий. Что ты делаешь в моей жизни, Чонин? Это попытка самоубийства? Кенсу утыкается лицом между плечом и шеей Чонина; он вдыхает запах лаванды и плачет. — Х-хен? Что случилось? Что не так? Руки Чонина обвиваются вокруг него, осторожно поглаживая спину. Его голос звучит низко и нежно. Кенсу чувствует, как в последние несколько глотков дешевого виски поднимаются к его горлу. На секунду он думает о том, чтобы побежать в ванную, даже представляя себе, как его колени будут скользить по больничного цвета белой плитке. Быть может ему нужно вырвать это все, пока ему не станет лучше. Пока он не выведет всю порочность из своего организма. Должен быть способ. Но вместо этого он продолжает плакать и Чонин снова задает те же вопросы. — Крис, — отвечает Кенсу между рыданиями. Его слова звучат тихо, почти как вздох. — Крис выходит замуж. Ты можешь в это поверить? Он выходит замуж за своего китайского дружка. Он будет жить долго и счастливо. — Это плохо? Рыдания Кенсу превращаются в пьяный смех: — Плохо? Это чертовски ужасно, ясно? Это полнейший абсурд. У таких как мы нет счастливого конца. Полусонный Кенсу скатывается с Чонина, берет его за руку, положив голову на его грудь. Медленное сердцебиение Чонина напоминает ему песни о любви. Его глаза сухие. Его лицо по-прежнему мокрое. — Маленький мечтатель, — бормочет он в его рубашку, — ты выйдешь за меня? Ты позволишь мне разрушить тебя? Где-то в ночи, когда он погружается в сон без сновидений, ему кажется, что он слышит вздох Чонина.

***

— Не хмурься так, ты не на похоронах! — Чанель бурчит на Кенсу, поправляя галстук. — Это свадьба твоего друга, можешь по крайней мере притвориться, что счастлив за него. — Моя задница счастлива за него, через год он разведется, я это чувствую, — говорит Кенсу. — Просто подожди, пока этот китаец не заберет половину его денег и всю его собственность. — Это не может закончится так, — вдруг перебивает Чонин. — Они могут действительно любить друг друга. — Бред. Он любит его зарплату больше, чтобы оставаться с ним в браке. Кенсу смотрит на младшего еще раз. Тихий комментарий Бэкхена о последнем (отличная партия; Чонин выглядит безупречно в этом костюме, сказал он) заставляет чувствовать себя неловко. Если бы он мог, он бы ни за что в жизни (пусть и короткую) не позволил ему надеть еще раз этот чудесный гардероб. Ведь в конце концов, он будет похоронен в одном из таких, с горечью думает Кенсу. Свадьба идет по плану: Крис выглядит счастливым, его китайская шлюшка Цзытао выглядит еще счастливее; всю блюют радугой и выплакивают слезы радости, затем Кенсу и Бэкхен поют под ужасный кавер (конечно же под аккомпанемент Чанеля) Эда Ширана «Kiss Me», после кланяясь под аплодисменты. — Ты когда-нибудь думал о том, насколько похожи свадебные и похоронные церемонии? — подмечает Бэкхен, поджигая сигарету на улице. — Цветы. Проводы кого-то куда-то. Тихие разговоры и черные костюмы. — Это именно то, о чем я говорил, — отвечает Кенсу. — Это его последний день. Он дрожит от холодного ночного воздуха, не желая больше быть где-то еще. — Рано или поздно это произойдет, Су. Мы все пройдем через это. — Не я. Я уже похоронен достаточно глубоко, мне не нужно, чтобы кто-то еще тащил меня вниз. — Почему ты не женишься на том бездомном парне? Чонин, не так ли? Это стало бы отличным пиаром, разве не так? — Выйти за него замуж? — Кенсу смеется и поворачивается к Бэкхену с приподнятыми бровями, — для чего? Однажды я свалюсь с вершины славы и тогда он найдет следующего первоклассного певца, чтобы использовать его. Быть может им будешь ты. — Хотя он не похож на того, кто так сделает, — говорит Бэкхен, протягивая незавершенную сигарету другу. — Он выглядит довольно…хорошим? Кенсу делает еще одну затяжку. Если подумать, то Чонин действительно не похож на тот тип парней — но опять же, до тех пор, пока все это не закончится. Подай кому-нибудь руку, и они сожрут твое сердце. Когда ты зарабатываешь свой первый миллион, ты начинаешь подозревать всех в злых намерениях. — Он все равно умрет, — отвечает он. — Нет смысла жениться на трупе. — А вот и мертвец идет, — смеется Бэкхен, кивая на вход. Взгляд Кенсу впивается на высокую фигуру Чонина, когда тот выходит из ресторана, слегка хромая. Когда он подходит ближе, До замечает легкую испарину на лбу, которая выглядела совершенно неуместно в холодную погоду. — Хен, мы можем уйти? Я очень устал. — Я вызову тебе такси. Ты езжай. Будет грубо с моей стороны покинуть вечеринку на ее середине. Чонин кивает со странным хмурым взглядом. Кенсу не задумывается над этим и набирает номер, чтобы вызвать такси. Через четыре минуты он машет Чонину на прощание с улыбкой, заканчивая курить сигарету и после продолжая тонуть в алкоголе в туалетной комнате, плача и вытирая слезы долларовыми купюрами и чеками, прежде чем их смыть в унитаз.

***

Около четырех утра Кенсу наконец возвращается домой. Он морщится на холодном полу, понимая, что его обувь потерялась где-то в процессе возвращения. Как он попал домой? Его голова как в тумане. Такси? Он снимает свой пиджак. Он мокрый. Тогда не такси. Должно быть он шел домой четырнадцать миль без обуви. Он должен был вызвать такси, как Чонину. Чонин. Последнюю четверть ночи Кенсу думал о нем. О его мягких губах и теплой коже. О его постоянном сонном голосе. О его умопомрачительной искренней доброте, причину которой Кенсу до сих пор не может понять, и которую Чонин решил направить на него. Кенсу задается вопросом, смог бы он (возможно в другой жизни, когда он переродится в более лучшего человека) полюбить его в ответ с той же преданностью и с той же милостью. Чертов Чонин даже не шевельнется. Они такие похожие, но такие разные. Эгоистичный и бескорыстный. Злобный, напуганный. Одинокий. Кажется, Чонин нисколько не пострадал, независимо от того, насколько безжалостен был Кенсу, пытаясь сломить его. В конце концов это все чего он хочет, думает певец. Увидеть, как стойкий Ким Чонин рушится под тяжестью ненависти, насилия и ярости. Кенсу не чувствует собственного лица. Он смотрит на зеркало в коридоре, и видит лишь гнев и тьму, что заставляют выглядеть его еще менее человечным, чем он себя ощущает. Чертов Чонин и его глупая улыбка, которая никогда не гаснет. Боже, как он ненавидит ее. — Маленький мечтатель, — напевает Кенсу, открывая дверь в спальню. — Я вернулся. Чонин спит с опрокинутыми одеялами и лежит в привычной позе. Кенсу не видит его лица, но он и не хочет. Когда он падает на кровать рядом с ним, крепко схватив пальцами запястье младшего и заставляя того обернуться, то Кенсу замечает, что Чонин слишком напряжен, а его дыхание немного слабое и слишком тихое. Слишком безжизненное.

***

— Он должен принимать лекарства, сэр. Я понимаю, что он не хочет проходить химиотерапию, но нам придется по крайне мере бороться с некоторыми последствиями рака. Также он должен следить за своим питанием, что и сколько он ест. Какая-то пища может заставить его ощутить слабость, и есть вероятность, что он потеряет аппетит — крайне важно, чтобы он ел и больше пил. В противном случае раковые клетки будут расти быстрее, так как организм становится слабее и не может больше защищаться. Его состояние сейчас не является критическим, но сегодня Вы его обнаружили без сознания из-за боли. Кенсу кивает медсестре. Его взгляд бросается на юношу, лежащего на больничной койке. Чонин не показывает никаких признаков того, что слышит. Его лицо не выражает какие-либо эмоции. Даже его золотисто-карие глаза давно потеряли блеск. Кенсу становится почти жаль. — А также, — снова привлекает его внимание медсестра, — вам следует подумать о приобретении инвалидного кресла. — Инвалидное кресло? — Да. Он не сможет больше самостоятельно передвигаться. Я уверена, что Вы знаете, что он почти на последней стадии. Любая физическая активность, включая ходьбу, будет для него чрезвычайно трудной. Он очень быстро устанет. — Вы что, шутите? — смеется он. — Этот парень танцор. Покупать инвалидное кресло и приковать его к нему слишком жестоко. — Я понимаю, сэр, но рак пожирает его. Он не сможет двигаться, даже если захочет. В любом случае это будет лучшим решением, чем приковать его к постели. — Тогда для чего нужны эти лекарства? Я думал, что они предназначены чтобы помочь ему? — Да, чтобы облегчить его боль, — объясняет медсестра. — Боль, которую он чувствует, невообразима. Почти все, что мы прописали — болеутоляющее — плюс витамины, чтобы поддерживать его иммунитет. — И ни одна из таблеток не спасет его? — Сэр, юноша умирает. Не завтра, но достаточно скоро. К сожалению, мы ничего не можем сделать, чтобы помочь ему. Если вы обратитесь к врачу, я уверена, что он предоставит Вам информацию о некоторых группах поддержки. Вы найдете их довольно-таки полезными в долгосрочной перспективе. Кенсу кивает головой во второй раз и задается вопросом, сколько раз еще Чонин будет просыпаться в его постели. Это больная мысль и он не задерживает ее в своей голове надолго. Вместо этого он помогает Чонину выйти из больницы и звонит Чанелю, чтобы он забрал его, в то время как сам Кенсу покупает одну из тех причудливых инвалидных кресел, которые едут сами по себе и достаточное количество обезболивающих, чтобы продержаться какое-то время. — У Вас случайно нет ничего для сердца? — бормочет Кенсу. Женщина за прилавком поднимает вопросительно бровь, на что он пожимает плечами. Какое у него сердце, в конце концов?

***

— Что ты делаешь? — спрашивает Чонин однажды ночьюю, приближаясь к Кенсу на диване. Уже почти полночь. Младший в сознании второй раз за последнюю неделю или около того (магическое действие обезболивающих, догадывается Кенсу), что вызывает у старшего странное раздражение. Прошло так много времени с тех пор, как он что-то написал. Можете называть это писательским кризисом, лирическим кризисом, гребанной творческой черной дырой — ведь к концу дня последних четырех недель он ложился спать так ничего не написав и не сочинив. Время идет, а его мозг словно умер и — а если и так — если его мозг не работает, то какого дьявола у него там вообще осталось? Он был так занят проклятым Ким Чонином, так переживал за него, что не может написать и буквы на бумаге. Любовь вдохновляет? Чушь собачья. Все что может любовь сделать — это сожрать тебя изнутри. Возьмите все это себе на заметку. Более того, из-за Чонина ему больше ничего не нужно. И это ужасное чувство. Кесну застонал и переложил стопку пустых страниц со своих колен на стол. — Я пишу песни, — отвечает он с ручкой между зубов. — Мне нужно тридцать треков к концу декабря. — О, здорово! А сколько ты написал? — Ничего. Абсолютный ноль. — Почему? — Очевидно потому, что я ничего блять не могу придумать. — Интересно, что не так… — Я не достаточно пьян, вот что, — смеется Кенсу, полушутя. — Мне нужно в бар. Найти музу или две. Чонин хмурится и слегка толкает его локтем: — Твои шутки совсем не смешные. — Кто сказал, что я шучу? — поднимает брови Кенсу. — Я сейчас совершенно серьезен. Текст не придет в голову просто так, пока ты сидишь. Мне нужно божественное вдохновение, любовь. — И ты найдешь свое вдохновение, гоняясь за незнакомцами? — Не ревнуй, Чонин. В любом случае, я не могу этого делать с тобой. И если посмотреть, я больше не использую тебя, не так ли? Я просто ухаживаю за тобой пока ты не уйдешь, но я не твой. К слову, никогда не был твоим. — Тогда зачем же ты за мной ухаживаешь? — Потому что ты жалок. Лицо Чонина скривилось в гримасе. Кенсу знает, что все он сказал неправильно; что он причиняет ему боль; что Чонин не хочет слышать это, даже если он это знает — но Кенсу не останавливается. Он думает, что так лучше. Лучше, если он будет жесток, если он будет продолжать давить дальше, если он будет добивать Чонина до тех пор, пока не почувствует себя хорошо. Возможно, это имеет смысл для его существования, пока он это делает. Возможно это имеет смысл, почему он впустил Чонина в свою жизнь. Простой разговор превращается в крики, обвинения и наконец в шепот. Все звучит так, словно их хрупкие, чудовищные отношения разваливаются. Чонин в слезах, а Кенсу просто устал. — Ты не научишься любить себя, заставляя меня ненавидеть тебя, — бормочет Чонин. Кенсу глубоко вздыхает. Его глаза щиплет, а ком в горле невероятно огромен. Но он не плачет. Кенсу не из тех, кто плачет — по крайней мере не перед другими. Вместо этого он бормочет извинения Чонину и уходит, не оборачиваясь в след. Чонин кричит ему за закрытой дверью: — Я тебе нужен! Без меня ты ничто! Однако младшему невдомек, что Кенсу желает быть никем. Ведь пустота не может причинять столько боли верно?

***

Половина третьего ночи — время, когда Кенсу чувствует себя самым одиноким человеком на планете. Первые зимние морозы придают улицам еще более заброшенный вид, под уличными фонарями тени становятся выше, и странная листовка шелестит под ногами Кенсу, прежде чем улетит в темноту позади него. События сегодняшнего дня забудутся завтра. Люди из сегодня станут ненужными и старыми. Тихо. Слишком тихо. Шаги Кенсу мягкие и еле слышны на асфальте, а тело его чуть наклонилось вперед, словно он защищает себя от ударов невидимого существа. Его разум кричит: Чонин уйдет. Чонин уйдет. Чонин собирается уйти, и ты добился этого. Зачем ты это делаешь? Зачем разрушаешь все хорошее в себе? ПОЧЕМУ ТЫ УБИВАЕШЬ ВСЕ ОСТАТКИ ЛЮ- Нелепость. Но Чонин собирается тебя покинуть и это твоя вина Кенсу. Ты во всем виноват. Внезапно кто-то хлопает его плечу и со стакана, который он держал, выплескивается пара капель виски. Белесые пятна на его руках говорят ему, что они уже давно здесь. Кенсу выпивается остаток своего напитка и улыбается рядом сидящему незнакомцу, который отвечает ему улыбкой. Позволь ему уйти. Он протягивает руку: — Привет, я Кенсу. — Ким Чондэ, — парень берет его за руку и улыбается с неясной усмешкой, которая заставляет виски подняться к горлу Кенсу. Все внезапно выглядит пластиковым, думает Кенсу. Все выглядит подделкой. Этот бар в двух кварталах от него с его пурпурным и блекло-желтым цветом, со стеклянным стеллажом за барной стойкой и гнилой серой дымкой, сворачивающейся к потолку. Он по-прежнему держит чужую руку. Пластик, кожа, сталь. Тепло и безжизненно одновременно. Манера его речи невнятная, тщательно выстроенная, оскаленные зубы — типичный добродушный продавец перед ним. Они даже не смотрят друг на друга. Они даже мысленно не здесь. Забавно, как люди оказываются всегда именно там, где они не хотят быть. Этот парень на самом деле не в его вкусе, у него даже таких никогда не было. — Думаю, я знаю тебя, — подмечает Чондэ, после того, как они выпили достаточно много и оказались в туалете. — Ты очень популярный певец. — Да. — Я твой большой фанат. — Уверен, что так и есть, — кивает Кенсу, подталкивая парня к одной из кабинок и целуя того в губы. Он может сделать это, уверяет себя он. Просто возьми этого парня здесь, среди гнилого зловония мочи и дешевого лосьона после бритья. Там внизу они все одинаковые. Чонин, Чондэ, Чанель, Крис — лишь запахи могут быть разными, но под пластиковой маской они все одинаковые. Чондэ однако не сдается. Он разрывает контакт, глубоко дышит и продолжает. Он говорит так быстро, что Кенсу с трудом понимает его слова. На мгновение ему кажется, что он чувствует запах лаванды. — Я тоже музыкант. Конечно, не такой популярный, как ты. — Молодец, — тихий стон вырывается изо рта Кенсу. — Можем ли мы пожалуйста, сделать это уже? — Ты дашь мне номер своего агента? Слова бьют пощечиной. Кенсу отступает от парня, широко раскрыв глаза. Под ярким освещением в туалете он находит Чондэ сюрреалистичным. Нет не так — абсурдным. Отвратительно. И что же все это значит для тебя, выпендрежник? Все в итоге заканчивается твоим именем в конце. Все дело в деньгах и шоу, которое ты устраиваешь. Те, кто не хочет столкнуть тебя за край, желают хотя бы разделить с тобой это место под солнцем. Что за дерьмовое общество. Кенсу понимает одно, чтобы забыть одного человека или любого другого ему нужно больше чем девять стаканов виски, но только не Ким Чонина.

***

Мысль о том, что Кенсу нужен Чонин, почти такая же нелепая, как и то что Крис выходит замуж. Но дело в том, что Крис действительно женился, а сердце Кенсу отчаянно болело и страдало по теплу Чонина. Все это противоречило тому, чему его научила жизнь, всему во что он верит. Это протест против его личности. Кенсу верит во власть. И он ее получил, больше-меньше, но что с того? Что он может дать Чонину, если не деньги? Любовь? Он будет только рад, если найдет что-нибудь подобное на своем банковском счете. Он даст ему миллиарды любви, напечатанной на бумаге. Прямо сейчас, пока не стало слишком поздно. Пока Чонин не покинул его. В квартире темно и сердце Кенсу бьется так, словно крылья бабочки трепещут в его груди. Один вдох, еще два. Чонин здесь. Должен быть. Он должен быть здесь, когда Кенсу готов разложить свою душу перед ним и признаться в своих ошибках. Когда он готов бросить все. — Мечтатель! — зовет Кенсу. Его пальцы слишком замерзли, чтобы ухватиться за дверную ручку спальни. Каждый шаг кажется болезненным и отнимает у него немного смелости. Возможно, было бы лучше, если бы Чонин ушел. Токсичный, опасный Кенсу и Чонин, такой чистый, замечательный и яркий, и … Он купил кровать около полутора года назад. Она стоила около четверти той суммы, что он получил за саундтрек для фильма Cart, ведь мало что может остановить человека, который был беден всю свою жизнь и вдруг оказался одним из самых богатых людей в стране. Несмотря на свою цену, постель оказалась огромной и занимала слишком много места. Она не очень подходила для пентхауса, но Кенсу считал, что она прекрасно подходит ему. День за днем когда его одиночество росло, эта проклятая кровать становилась все больше и больше, а ночные кошмары накапливались в ней, ожидая, когда Кенсу скользнет внутрь под одеяло, чтобы они могли сожрать его живьем. И все же ему нравилось это. Ему нравились собственные страдания. Сейчас, когда он стоит перед ней, Кенсу с горечью думает, что он достиг предела. Его одиночеству расти некуда. Разве вы не желаете иметь душу, мистер Знаменитость? Вы бы продали ее за матрац на полу с Чонином на нем. Тени вырастают из-под кровати. И он клянется, что они до жути похожи на когти.

***

В течении двух недель Кенсу просыпается в пустом пентхаусе, прежде чем он попадает в бесконечный цикл самоуничтожения. Он звонит Чонину пятьдесят два раза, ругается с парнем (видимо с другом Чонина), который поднимает трубку — Сехун — и настаивает на том, что он незамедлительно должен вернуть Чонина сейчас же. — Он не твой гребанный питомец или какая-то мебель, — шипит Сехун, — он живой человек. А ты бессердечный мелкий ублюдок. Итак, он бессердечный ублюдок. Кенсу оправдывает это определение каждую ночь, день, утро и полдень, пока употребляет бесконечное количество дорогого ликера и занимается строительством бумажных корабликов из купюр. Он сообщает Крису (который подбирает его из разных баров четыре раза в день), что его новый альбом будет называться именно так: Бессердечный мелкий ублюдок. Это будет хит, утверждает он. У него даже есть три песни, написанные на обратной стороне пачек Marlboro — только он их уронил в унитаз, когда его вырвало в последний раз. — Это должно прекратиться, Кенсу, — однажды заявляет Крис в кабинете менеджера. С последнего визита Кенсу это место изменилось. Он думает, что Крис избавился от нескольких плакатов, или возможно стены просто слишком огромны и пусты. В последнее время все кажется таким гигантским для маленького человека. — Ты не можешь так больше продолжать. Уже вышли статьи о твоих проблемах с алкоголем и тебя видели, как ты делал определенные…вещи в своей машине перед торговым центров DMX. Кенсу кивает: — Ах, да. Не помню, как его зовут, но он был отличным любовником. — Возьми себя в руки, хорошо?! Мне ли тебя объяснять, что поставлено на карту? Я знаю, что ты не дурак, Кенсу. Это больше чем твоя карьера и слава, это агентство. Ты должен очистить свой имидж. Сделай пожертвование на благотворительность. Снимись в милой дораме. Поучаствуй в реалити-шоу. Хоть что-нибудь. Просто, пожалуйста, прекрати эту чушь, потому что она разрушает нас обоих. Не говоря уже о продюсере, который все еще ждет песни, который ты пообещал в декабре. Если ты не можешь написать, так и скажи — ты же знаешь, у нас есть хорошая команда… — У меня есть песня. Хочешь послушать? — Это не входит в мою компетенцию… — Танцор с раком, он так жалок и это причиняет боль Танцор с раком, он ушел без каких-либо слов Танцор с раком, я так часто его ищу Танцор с раком сейчас в гробу. Он думает, что смеется до тех пор, пока Крис не протягивает ему коробку с салфетками, его челюсть напряжена, а уголки губ опущены вниз. — Прошу прощения, — говорит Кенсу, не конкретизируя кому. Для любого, кто его услышит, правда. — Послушай, Су. Я говорю тебе это не как твой менеджер, а как друг — тебе нужно остановится. Ты убиваешь себя и это ни черта не весело наблюдать за тобой. Я не могу сосчитать, сколько ты уже испортил моей обуви. — Я не виноват, что ты всегда рядом, когда я пьян, — поднимает руки Кенсу в защищающем жесте. Его глаза распухли и лицо Криса становится размытым. — Честно, говоря, Су, очисти свой имидж и воплоти уже некоторые идеи в жизнь. Сделай это и все мы уйдем отсюда довольные с еще несколькими пачками денег, чтобы их потратить. Если ты потеряешь хватку, то я разорву с тобой контракт. Это не предупреждение или совет. Это факт. — Сделай это, — пожимает плечами Кенсу. — Разорви и меня заодно, пока ты здесь.

***

Три недели одно и тоже, снова и снова. Кенсу заступает за перила своего балкона каждую ночь, но не может набраться смелости, чтобы взлететь. Он так несчастен, так зол, он чертовски устал от всего этого и во всем это виноват Чонин. Он был в порядке. Все было хорошо, пока он не встретил этого ребенка, который ничего не смыслит в жизни, который подпинывает свои мечты старыми синими кроссовками. Танцор, который не может танцевать. — На сколько это может быть жалким?! — кричит Кенсу в лицо на огромном плакате. — Разве это не унизительно, мистер Знаменитость? Ты не согласен со мной, дружище? Но плакат молчит и Кенсу смеется между собственными рыданиями. Он молчаливо делает большой глоток водки прямо из бутылки и думает, что он обязательно сделает это завтра ночью. Завтра ночью он взлетит. Так высоко, насколько подходит такому человеку как он. На следующую ночь, на ночь, следующую после предыдущей, и ночь после тех двух ночей — он так и не сделает этого. Чанель навещает его как-то вместе с Бэкхеном, чтобы сообщить ему о том, что Крис серьезно настроен расторгнуть с ним контракт. Он не посещал собственные концерты («А их у тебя было очень мало с тех пор, как ты начал собственный дерьмовый фестиваль»), — и он не написал песню — другими словами он абсолютно бесполезен для агенства. Для Криса. Кенсу любезно говорит им идти на хер и хлопает перед ними дверью полный ярости и предательства. А они не осмелились постучать в его дверь снова. Это его мечта. Он живет своей мечтой. И никто не смеет отобрать ее у него. Никто.

***

Только после того, когда он заходит в офис Криса на четвертой неделе декабря, он получает четкое представление о ситуации. В его кресле сидит Ким Чондэ. — Кенсу? — Крис удивленно приподнимает бровь. — Что ты здесь делаешь? — Что он здесь делает? — выплевывает в ответ До. — Это мое место. — Не припомню, чтобы на нем было твое имя, — фыркает Чондэ. — И я здесь, чтобы подписать контракт. — Прошу прощения? — Я сказал, что я здесь, чтобы подписать контракт с ним, -указывает Ким на Криса, который лишь вздыхает и прикрывает лицо руками. — Крис? — Кенсу прислонился спиной к стене. — Не хочешь поделиться, что все это значит? Я думал, что ты сказал, что прекратишь нанимать кого-нибудь после того, как мой альбом станет платиновым? Или я не откладываю достаточно золотых яиц для компании? — Я думал, что мы все разъяснили, Су. Я предупреждал тебя, если ты продолжишь в том же духе, я расторгну с тобой контракт. Кенсу на это усмехается. Чондэ выглядит в этом месте даже более неуместно, чем в объятиях Кенсу. — Ты не можешь этого сделать. — отвечает он. — Я твоя звезда. Я есть звезда. — Уже нет. Думаю, ты не можешь достаточно оценить ситуацию, потому что по обыкновению не достаточно трезв, но позволь мне кое-что тебе объяснить — у тебя нет выступление. Ты не пришел на те немногие, что мне удалось для тебя достать. Твой имидж разрушен. Ради всего святого, Су, против тебя начали акции протеста! Они хотят, чтобы мы расторгли твой контракт, или твои бывшие фанаты буду бойкотировать любого нового артиста, с которым мы начнем работать! Ты больше не знаменит, ты печально известен. — Я думал, что плохой известности не существует? — Известность есть, но есть и конец карьеры. Знай, когда принять удар и изящно уйти, Кенсу. Ты уничтожен. Не губи меня вместе с собой. Кенсу проводит указательным пальцем по бледной стене, где когда-то висел его плакат: — А если я скажу нет? — спросил он. — Мы будем вынуждены подать иск. Слова Криса сильно задели его. Чондэ смеется. На ручке в его руке написано имя Кенсу. Семь лет — вот сколько времни потребовалось ему, чтобы проложить путь к вершине. Все это — результат его тяжелой работы и бесчисленных бессонных ночей с крайними сроками, стучащимися в его дверь. Он продал себя этим чертовым засранцам. Как они посмели отвернуться от него? С него хватит. Воспоминания пятилетней давности. Его фанкафе возросло до 3000. В ту ночь Кенсу не спал, чтобы написать песню для фанатов. Он хотел выложить ее бесплатно, но Крис заставил ее продать. Все это время. Все слова, что он написал. Их можно было купить за 3500₩. Три года назад. Два камбэка с интервалом в четыре месяца, оба в течении восьми недель. Он начал работать над саундтреками и появился в качестве судьи на шоу талантов. Количество его фанкафе возросло до 17000 — число людей, которое он даже не мог представить в реальной жизни — все они, как они сказали, буду поддерживать его, пока он не уйдет на пенсию. Выступления, фан встречи, юбилеи. Пресса любила его. Фаната любили его. Крис его баловал. Все клялись, что обожают Бога шоу-бизнеса, которым стал Кенсу. В том же году он увидел, что его последняя песня была куплена 100031 раз в интернете, однако предварительное прослушивание было воспроизведено только около четырех тысяч раз. Куда бы он ни шел — люди узнавали его, но никто не знал. Их не заботила музыка. Никогда. У тебя красивое лицо и имя, которое легко запомнить, почему же им плевать на твою музыку? Ты не человек. Ты просто тренд. Пришел и ушел, промыли — повторили. Как они посмели его обвинять в том, что его ничего не волнует, когда они сами сделали его таким? Почему Чонин заботится о таком, как он? Голос Кенсу напряжен во всех неправильных направлениях — громко и яростно. — Ты, мой друг, здесь из-за меня. Я тот, кто сделал тебя. Ты знаешь, что этот офис, стул, на котором сидит этот претенциозный мудак, твоя свадьба и даже твой именной бэйдж — ты знаешь, кто платит за все это, верно? Ты знаешь, откуда все эти деньги, не так ли? Это все я. Для моего печально известного лица ты можешь позволить себе этот причудливый галстук, который ты носишь. Ты не можешь расторгнуть мой контракт, потому что я — это контракт. — Су, не нужно сцен. В чем проблема? Тебя вообще волнует твоя карьера? У тебя достаточно денег, чтобы прожить без забот пока тебе не стукнет шестьдесят, хотя я сомневаюсь, что ты доживешь до этих лет такими путями, — говорит Крис. — Ты только что потерял все. Ты потерял то, что делает тебя певцом — заставлять верить людей в то, что ты поешь реальное, значимое и актуальное. Как ты можешь заставить кого-то слушать тебя, когда ты даже не слышишь себя? Ты забыл, для чего ты все это начал. Скажи мне, почему ты злишься, когда всегда настаивал о том, что никогда не хотел этого? — Не читай мне нотации. Не смей мне читать нотаций, Ву Ифань! Ты не сможешь остановить меня. Я уже на каждой странице каждой газеты. Я увековечен. — Никто не бессмертен, Су. Я думал, ты знаешь это. Изображения имеют свойства исчезать. Люди движутся вперед, времена года сменяются и семь лет в этом бизнесе — это как вечность. Твое время вышло. Настал момент, когда ты будешь жить, оглядываясь назад в свое прошлое. Кенсу действительно хочется ударить его или стену, или поджечь это чертово здание, и он почти готов сделать это, но внезапно Чондэ оказывается между ними, отталкивая Кенсу. — Послушай ты, высокомерный придурок, — указывает на него Чондэ. — С тобой все кончено. Твое время прошло. Можешь пропустить это через свои извилины? Или твой мозг работает со сбоями от алкоголя? Кенсу смотрит на него какое-то мгновение, последовательный ответ теряется по пути в горле, затем он громко смеется и снова тычет пальцем на Чондэ: — Что ж Крис, ты трахаешь этого парня? Ты уже устал от своего китайского любовничка? — Ты мелкий… — Чондэ, прекрати, — вздыхает Крис. — Су, иди домой, хорошо? Не усложняй. Просто иди. Я позвоню тебе, если со мной свяжется другое агентство. Возможно, найдутся те, кто еще желает тебя заполучить, никогда не знаешь заранее. И Кенсу уходит, оставляя позади своего менеджера и лучшего друга со средней школы. Забавно, как в последнее время он чаще закрывает за собой двери, сжигает мосты и ходит по пустому дому и, кажется никто не удосужился что-нибудь исправить. Он устал уходить или все просто вокруг устали помогать ему возвращаться? Пришел и ушел, промыли — повторили. Сегодня ночью он действительно обязан взлететь.