Таланты и поклонники

      Лист был разумеется не из первосортной бумаги. Хлопковую и льняную бумагу тратили только на книги и важные документы. Этот лист был коричневатый и жесткий, с темными крапинками и неровным оборванным краем. У Дис в кладовой был целый рулон такой бумаги – для хозяйственных нужд. Небольшие свитки и пачки нарезанных листов лежали в кабинете у Торина и в чертежной комнате при кузнице. Мастеровые схемы правились и перечеркивались десятки раз, бумагу марали, мяли и разбрасывали по всем углам. Такую хоть не жалко. Но этот кусок отрывала Дис, вон отпечаток ее пальца в углу. Масляный мазок. Слишком темный для оливкового масла с кухни. Должно быть, Дис возилась в кузнице, когда детям захотелось порисовать. Торин мучительно моргнул.       Он уже запамятовал, сколько пялится на этот жалкий кусок бумаги, только ярился, тем беспомощным гневом, когда не на кого выплеснуть ни желчь, ни боль.       Торин смотрел на лист, а мерзкая дрянь даже не думала хотя бы истлеть.       Стоило отдать Кили должное: он терпеливо ждал обещанного, даже не ерзал особо, сопел как запыхавшийся вепрь, но молчал. И смотрел на Торина, который глаз от листа оторвать не мог.       Лошадь.       Отец говорил Торину, что сыновья пошли в мать трудолюбием, но вот способность к творческой деятельности перешла к дочери. Торин и Фрерин в тяжелые времена могли не отходить от наковальни сутками, в буквальном смысле: работали по двадцать часов, а то и больше, выкрадывая всего ничего на поспать да пожрать, никогда вместе, чтобы не спадал жар, не остывал металл, – и чувствовали себя как ни в чем не бывало, когда сдавали работу. Дис в мастерстве братьям не уступала, но на такие марш-броски была не способна. Зато плела и вышивала – на славу всему роду и в пример другим мастерицам. Из драгоценных нитей, из бисера, шелком и шерстью, лентами, куделью, вплетая в узор сияющие бусины, витые украшенья, цепочки, монеты, а бывало и живые цветы, с ловко упрятанными стеклянным пузырьками с водой – такой дивный ковер будет ни один месяц цвести, благоухать и радовать глаз. Однажды мать, как положено, усадила сыновей за шитье: что за мужик, если портки себе зашить не может. Братья и тут проявили усердие, стежки вышли ровными, почти незаметными. Дис, посаженая рядышком для присмотра, хихикала над братьями и плела, ничего осмысленного, просто руки занять, а свила длинный разноцветный шнурок с агатовыми бусинами, красивый, прочный. Еще много месяцев после этого все девицы плели такие шнурки, братьям и женихам в украшенье, но ни у кого не выходило таких красочных и широких как у Дис. Узоры у нее всегда выходят сами по себе, словно с рук стекают и вспыхивают огнями, цветками, птицами небывалыми, зверьми и драконами. И эта чувственная яркость у Дис везде: в рукоделии, в домашнем быту, в детях.       Торин снова моргнул и метнул взгляд на дверь. Дис сейчас внизу, до нее не дозовешься.       Кили натужно сопнул, качнулся на пятках и заглянул Торину в лицо:       – Тять?       – Да, – Торин сглотнул, перехватил поудобнее уголек в пальцах и занес руку над листком.       Лошадь.       Торин чувствовал, как по лбу катится капля пота, как она преодолевает морщинку за морщинкой и теряется в густой брови.       Как, гори оно все жарким пламенем, как рисовать лошадь?       Левое веко на челе короля конвульсивно дернулось.       – Ну, допустим, – прохрипел Торин и прочертил по листу загогулину с четырьмя изгибами.       Кили отреагировал немедленно. Обнял дядю за руку, прижался и с интересом истинного ученого уставился в листок, а потом перевел взгляд на Торина.       – Это – копыта. В смысле. Ноги. Четыре, – пояснил Торин, лихорадочно сглатывая. В горле внезапно пересохло. Он все ждал чего-то, что сам осознать не мог, но явно дурного. Не то, что Кили расплачется, не то, что небеса разверзнутся и тысячи тонн камня рухнут ему на голову.       – Ошатка! – восхитился Кили, стискивая руку Торина в объятиях. Малой взволновано топал пятками, гыкал и вспотевшей ладошкой щипал волоски на тыльной стороне дядькиной ладони. Ощущение было болезненное и неприятное, но странным образом отрезвляло и не позволяло Торину завыть в ужасе, перевернуть стол и убежать прочь. Хотя возможно его сдерживало осознание того, что Королю не солидно отступать перед нарисованной лошадью.       Торин глубоко вдохнул, повертел уголек и прочертил еще одну загогулину.       – Морда, – злобно прошептал Торин и два раза ткнул угольком в морду животному. – А это глаза.       Кили радостно взвизгнул, захохотал, сжимая в ладошке кусок кожи на Ториновой руке. Грудь у Торина ходила ходуном, он дышал тяжело, как в лихорадке, по лбу и вискам тек пот, перед глазами скакали черные точки. «Видать помру скоро», подумал Торин. Он прежде не чувствовал себя так паршиво, настолько унизительно. Взрослый мужик, а нарисовать ребенку рисунок не может! Срам, да и только!       Торин фыркнул, скривил губы, и, стиснув уголек, словно тот его лично обидел, в несколько линий завершил рисунок. Подумал. Штрихами пририсовал гриву и хвост.       Кили, наконец, выпустил дядину руку и теперь вцепился в край стола, пытаясь подтянуться повыше и увидеть картину целиком. Привставал на мысочки, шатался и на одной ноте тянул что-то восторженное и бесконечное.       – Все? – нетерпеливо поинтересовался Торин.       Кили радостно закивал, утирая рукавом слюни счастья, нетерпеливо протягивая ручки за рисунком. Торин поспешно отшвырнул уголь, впихнул довольному дитю его бумажку, вытолкал прочь и запер дверь.       Только когда веселый детский топоток стих внизу, Торин согнулся и, опершись руками о колени, облегченно выдохнул.       Гномы – народ действия. Сидеть на месте и рассусоливать философские идеи не их конек. Но даже королю гномов иногда приходится заняться бумажной волокитой. Через несколько дней отбывал караван в Железные Горы. Торин в который раз за месяц пересматривал, перечитывал и переписывал письма к Даину, и все равно завтра утром с Балином и другими советниками они все обсудят, и вечером он снова напишет новое. Советники считали письма слишком грубыми, Балин считал, что слишком много второстепенной болтовни, Торин давно написал коротенькую записку с важными вопросами и приклеил ее к бочонку первоклассной медовухи, сваренной Дис. Ответ он, как всегда, получит тоже с бочонком, доверху набитым маленькими, но хрустящими дивными на вкус огурчиками.       Отложив в сторону законченное на сегодня политическое эссе, Торин расслабленно потянулся, с удовольствием кряхтя и фыркая, и поднялся. В коридоре было темно и тихо, зато внизу в большой гостиной раздавались галдеж и громогласный хохот. Торин грустно улыбнулся, но покачал головой, встрепенулся, прогоняя внезапно нахлынувшую печаль. Время тоскливых вечеров прошло, не смотря на утраты, перенесенные их маленькой семьей. Двое сорванцов задали совершенно иной темп жизни в этом новом, еще даже не до конца обжитом доме – полки в кладовой до сих пор пахли лаком. Или возможно этот дикий запах чуждости просто чудился ожесточенному рассудку.       В гостиной было целое столпотворение. Балин, лукаво стреляя глазами по сторонам, тихо шептался с раскрасневшимся, запыхавшимся Фили. Тот хихикал и вращал руками словно мельница, но увидев Торина поперхнулся и закашлялся. Торин вздернул бровь, вопросительно глянул на сестру и совсем обомлел. Дис закрыв лицо руками упрямо отворачивалась, увлеченно рассматривая узор на ковре.       – Да я понял уже, что ты мозги мне паришь! – раскатисто пробасил Двалин, тыкая пальцем Кили в лоб. – Это медведь!       – Ошатка! – радостно визжал Кили, скача вокруг Двалина, уворачиваясь от его рук и размахивая куском бумаги. Увидев дядю, бросился к нему и счастливо обнял, где дотянулся. Торин подхватил племянника на руки.       – Что вы тут за балаган устроили? – холодно поинтересовался то ли у ехидно сощурившегося Двалина, то ли у не поднимавшей глаз сестры. Балин и Фили усердно что-то жевали, всем своим видом активно показывая «когда я ем – я глух и нем».       – Кили медведя показывал, – добродушно протянул Двалин, откидываясь в кресле. – Говорит, вы рисовали вместе. Вот и хвастается совместным творчеством.       Кили вскинул кулачок, стиснувший проклятую бумажонку, гордо демонстрируя всем присутствующим.       Балин и Фили, вытаращив глаза, заработали челюстями усерднее.       Дис считала петельки в ковре.       Торин вздернул подбородок.       – Это лошадь.       – Ошатка! – взвыл Кили, счастливо дрыгая ногами.       Двалин, не убирая с лица добродушной улыбки, покивал головой.       – Я так и понял, государь мой.       – Ошатка!! – экстатически простонал Кили, прижимая к груди мятый листок, и повис на руках дяди.