Синяя птица счастья

Джейн совершенно точно знал, когда это произошло, в какую именно секунду он понял, почувствовал, осознал, что его ум, наконец, перестал решать задачку о том, как жить дальше. Все изменилось и прошлое отпустило. Жизнь, черт возьми, не шахматная партия, проигранная им в чистую неведомому гроссмейстеру, а вот эта саднящая боль в сердце и восторг, и желание, и счастье и мука, которые он испытывал уже давно, все последнее время, но сейчас адская смесь этих чувств просто зашкаливала. Это было ослепительное, ошарашивающее видение: его Лисбон спускалась по лестнице в умопомрачительном коралловом платье. Шаг… Стук сердца где-то в горле… Шаг… Походка королевы… Он забывает дышать… Еще шаг и вся хваленая концентрация уходит на то, чтобы не вскочить, не броситься к ней, переворачивая стол и сметая все на своем пути, а приколотить себя гвоздями к стулу, когда его инстинкт, его тело со вздыбленными нервами хочет одного: схватить ее, обнять, прижать, бежать от всех глаз, смотрящих на нее, скрыться. Только она и он. Еще несколько ее шагов… Сердце замерло. Жизнь остановилась. И началась снова… Вдох-выдох. Ослепительная, самая нереально ослепительная улыбка для нее. Лисбон шла, и ее бедра плавно покачивались; спина идеально прямая, длинные волосы разбросаны по плечам, голые плечи притягивали взгляды, а легкая улыбка, в которой перемешаны смущение и осознание того, что она великолепна, сводила с ума. От каждого шага у Джейна замирало сердце и пульс ускорялся, в паху заныло, а ладони стали влажными. Он почти забыл какой невероятной она может быть. Точнее, он не позволял себе помнить. Тот вечер, уже так давно, когда она была в черном длинном платье и Джейн, кривляясь и дурачась совершенно не во время, примерил на ее очаровательную голову диадему ценой со многими нулями, а потом пару ночей не мог заснуть, явно мучаясь не отсутствием прогресса в деле Джона, а довольно простыми и осязаемыми реакциями, навсегда остался в его Дворце Памяти. Такой он вспоминал ее на острове в особенно одинокие или пьяные дни. И сейчас, сбитый с дыхания ее красотой и безумно манящей женственностью, по извечной привычке прятать свои эмоции от чужих глаз, он нацепил очередную маску, пытаясь не выдать себя. Эта скорлупа, такая привычная и почти уютная, как камера-одиночка, давила, мешала и просто не давала жить, добавляя привкус безволия и усталого поражения. Выбора не было. Он надеялся и боялся, что она счастлива с Пайком, что получила именно то, чего и хотела: честность, стабильность, понимание и любовь. Бойтесь своих желаний — они сбываются. Джейн на самом деле хотел, как бы больно ему не было, чтобы она нашла того, перед кем могла быть беззащитной и открытой, обрести свою опору в безумном мире боли и страданий, которые она видела каждый день. Но Маркус Пайк был очевидной ошибкой. Его Лисбон была гораздо счастливее, когда наносила последние кровавые штрихи на его костюмчик мясника-расчленителя, нарушая сотню законов за раз, чем когда этот не то упрямый, не то тупой, но такой честный парень позвал ее замуж. Тереза могла продолжать врать себе из гордости, или из боязни потерять и эту малость, но он-то не слепой, он видел, да и просто уже не мог на это смотреть, как цепкие руки парня с честными глазами и лучшими намерениями ломали его Лисбон. Впрочем, Пайк далеко не дурак — чутье у парня работает. Иначе, как объяснить выбор странного места предложить себя в мужья Лисбон прямо у него на глазах, видимо, указывая на то, что он — всего лишь приложение к офисному дивану, застывшее с дурацкой книжкой в руках. Большинству людей нужна не сама любовь, а символы любви. Игры оболочек. Парень торопился нацепить на ее палец кусок металла с пошлым бриллиантом, стать мужем, которого не любят и который даже не пытается понять человека с которым живет, ест, спит… От последней мысли стало совсем тошно. Сегодня был последний день, когда она была рядом. Возможно, Джейн больше никогда ее не увидит. Все закончилось, все свободны. Спектакль окончен и зрители потянулись на выход… Он до судорог, до нервной боли ненавидел слово «никогда». Ненавидел Вашингтон, Маркуса Пайка и себя, заигравшегося в дурацкие игры, пытавшегося с усердием клинического дебила заткнуть круглую дырку квадратной пробкой. Когда граница пройдена, вещи из тьмы навсегда лишают сердце ощущения света. Нет ничего, что могло бы унять боль, но, возможно, однажды он научится жить с этим… Хмм, циничный пессимизм — отличный способ защитить себя от себя, особенно, если больше нет козырей… Внезапно до него дошло, что за столом все оживились и Чо, поднявшись со стула, ухаживал за Терезой, усаживая ее поудобнее. Это было очень кстати: с его столь очевидной физиологической реакцией крайне трудно выглядеть галантным кавалером.  — Босс, выглядишь великолепно… За твою удачу…  — Тереза, мне жаль, что ты нас покидаешь… Удачи в Вашингтоне. Дон — прекрасный человек и профессионал, ему повезло с тобой… За это надо выпить… Чо и Эббот, как два говорящих попугайчика, прекрасно создавали звуковой фон, давая ему возможность молчать и смотреть на нее, наслаждаясь и запоминая каждую деталь, каждую мелочь. Выбившийся локон, заправленный за ухо нежной рукой с длинными пальцами, слава Богу, пока без кольца, взмах ресниц, взгляд на него, прямо в глаза, проникающий за границы дозволенного, ее бездонных зеленых глаз. Бессмысленный разговор, выпивка, смех…  — Джейн, так и будешь молчать?  — Хмм… Ты выбрала, Лисбон, и я уважаю твой выбор.  — Но он тебе не нравится? Джейн пожал плечами, улыбаясь немного печально, и продолжая изображать не то идиота, не то умника, понимающего что-то никому кроме него неведомое, все-таки сказал, кривляясь по обыкновению:  — Хммм… Главное, что это не понравится тебе. Скучная работа, парень, которого ты не любишь, но собираешься быть с ним, все закончится через полгода. Ты сбежишь от него, или останешься и будешь тихо ненавидеть свою жизнь и проклинать тот момент, когда ты приняла решение сказать ему: «Да». Ты могла принять другое решение и не разрушать команду. Мне жаль… Еще одна очаровательная улыбка, секунда и… Поток воды из стакана, направленный рукой Лисбон, течет по его удивленному лицу, грохот отброшенного стула и ее шаги, почти бег прочь, от всех, от него…  — Молодец! — интонация Чо не обещает вечного блаженства. — Беги за ней, идиот… Пара этажей на одном дыхании, пролеты лестниц старой гостиницы, и, наконец дверь ее номера, перед которой Джейн застыл с искаженным мукой лицом. Он ненавидел закрытые двери, вот уже 13 лет ненавидел. Страх и боль, почти ужас, накатили с новой силой. Слишком знакомо и ничего не забыто. Сейчас он переступит порог и все будет кончено: прежняя жизнь уже никогда не вернется, а он, разрушенный окончательно, останется где-то далеко в прошлом, на обочине жизни. Бездомный пес, потерявший хозяина. Женщина за этой дверью, которую он любил, хотел, да и понимал лучше, чем она себя, уже много лет была единственной ниточкой, которая связывала его с миром и не давала свихнуться. Без нее его просто не было. Маленькая отважная героиня — его героин и смысл жизни. Стук в дверь дрожащими пальцами. Тишина. Снова стук. Он посмотрел на свою руку, резко выдохнул и снял с пальца кольцо. Прошлое ушло, настоящее отгородилось от него дверью, а будущее виделось безрадостным и тоскливым.  — Лисбон, надо поговорить. Открой мне, Лисбон, — он ненавидел себя, раздавленного бессилием под этой дверью, которая внезапно резко распахнулась и на пороге появилась Тереза, успевшая в рекордные сроки сменить свой сногсшибательный наряд и собрать вещи. Черт, все кончено…  — С дороги, Джейн! Или я ударю тебя!  — Просто дай мне пять минут, всего несколько слов, Лисбон!  — У тебя было 12 лет, тебе не хватило всего пяти минут? Отойди!  — Остановись… прошу. Шагнув вперед, он перекрыл проем двери, отрезая Терезу от возможности побега и, пересекая черту, оказался в комнате, захлопывая ногой дверь. Назад дороги нет. Джейн прекрасно понимал, будь у нее желание уйти — он бы корчился от боли, валяясь на полу невнятной кучей, но пока он стоял на ногах, значит, шанс все-таки был. Пытаясь реализовать выигранное крошечное преимущество, он впечатал Терезу в стену, поставив руки по обе стороны от ее лица. Капкан с лицом дьявола. Он понимал, что искушал, но сейчас, в эту самую минуту, выбранную им смыслом своей никчемной жизни, он был абсолютно честен. С ней и с собой.  — Я хочу, чтобы ты осталась. Со мной. Я не живу без тебя. Если я тебе нужен, если хоть что-то тебя держит со мной, останься… По щекам Лисбон текли крупные слезы. Она смотрела в его глаза и молчала. Наконец, ее руки отпустили дорожную сумку и она упала прямиком на его ногу. Черт, кирпичи она там носит? Какая она маленькая. Сколько нужно одежды для этого крошечного тела? Одежда? К черту… К черту одежду… Он просто не выдержит, если прямо сейчас не увидит ее всю, не прикоснется, не… Адреналин, ярость, желание, злость на самого себя за ее слезы душили так сильно, что закрыв глаза, он отстранился, понимая, что никакие слова не смогут выразить то, что творилось в его кричащей от боли и эмоций душе. Казалось, если она пошевелится, оттолкнет его — сердце просто остановится. Джейн взял себя в руки и снова посмотрел ей в глаза. Одуряющая нежность душила. Он вытер ее слезы большими пальцами, и, прижав к себе так тесно, как только смог, зарылся руками в волосы, шепча самые честные слова за все последние годы:  — Не плачь, я не могу видеть твои слезы. Прошу, не плачь… Останься, только останься со мной. Я никогда никуда не уйду, если ты не прогонишь… Он спускался горячими губами к ее шее, соленой щеке, не понимая толком чьи это слезы, губам, мягким и нежным. Его руки в лихорадке бродили по спине, плечам, путаясь в волосах, дождавшись того момента, когда ее каменное тело немного расслабилось и Тереза потянулась к его губам. Это нежное, почти невесомое, прикосновение выбило почву из-под ног похлеще яростных объятий. Джейн застонал.  — Не уходи… — слова прошелестели совсем не слышно, она боялась добавить звук, спугнуть эту странную минуту, когда они, наконец, стали сами собой. Джейн абсолютно не понимал, что именно будет дальше: уйдет она, или останется с ним, но не было силы, способной заставить сейчас оторваться от ее маленького тела, в которое он вцепился так отчаянно. И безумно хотелось очень медленно провести языком по ее нижней губе, которую Тереза имела привычку прикусывать задумываясь, или дразня, доводя его до молчаливого исступления многие годы подряд. Когда она ответила, Джейн, пожалуй, не отказал бы себе в самодовольной ухмылке, если бы не был так занят ощущением ее губ на своих. Он каждым вздыбленным нервом понимал, что Тереза хотела того же всю чертову прорву лет. Где-то на полдороге их поцелуев, так быстро перешедших от нежных к почти безумным, когда они практически боролись, сплетаясь языками, губами, дыханием, он полу-отключенным мозгом осознал, что она так же нуждается в близости, как и он сам. Не в сексе, не битве, а в чувстве абсолютного единения с ним. У него были долгие годы, чтобы по кадрам представить, как именно это будет, и это явно не было похоже на происходящее. Джейн пообещал себе, что при первой возможности обязательно устроит для Лисбон изнурительный секс-марафон, медленный и запредельно откровенный, когда он соблазнит каждый миллиметр ее тела, сведет ее с ума, проделав все трюки, которые только сможет придумать, заставив стонать, кричать и хотеть его так, как никого и никогда в жизни. Ну, если он сам доползет до финиша, не развалившись на полпути. И если она не исчезнет из его жизни… Сделав над собой усилие и оторвавшись от ее губ, уткнувшись в шею, целуя ключицу, а потом и сладкое место за ухом, Джейн лепетал что-то совсем бессмысленное и нежное. Он гладил теплую кожу ее спины, куда пробрался минуя преграды такой лишней сейчас одежды, и вздрогнул от ответного прикосновения к своей коже, на груди, где ее рука рисовала узоры, проникая под его рубашку. Подчиняясь настойчивости этой руки, он сбросил пиджак, а затем и рубашку, почти отрывая пуговицы. От прикосновений ее рук, потянувшихся осваивать открывшееся пространство, было сладко до боли, до горечи, до отчаяния и он пытался подавить стон все сильнее и настойчивее прижимаясь губами к ее груди. Несколько движений, отброшенная одежда и она перед ним, почти голая и невыносимо красивая, с разметавшимися волосами, почти черными глазами и стоном, когда он прикоснулся к груди и снова нашел ее губы, когда она выгнулась и вскрикнула от прикосновения пальцев к соскам. И не важно, что будет потом. Сейчас, в их первый и, возможно, единственный раз вместе, он хотел ее всю настолько сильно и дико, хотел рассказать своим вышедшим из-под хваленого контроля телом, истосковавшимся за двенадцать лет одиночества, как сильно он ее любит, как ему без нее плохо, насколько его нет без нее. Мозгами он не понимал зачем Терезе нужен он — странный результат чужих и своих психологических экспериментов, но чувствовал, что он ей необходим так же сильно, как и она ему, как вода погибающему от жажды, как воздух, как… Джейн оторвался от ее кожи, и сполз, стек по ее напрягшемуся телу, опустившись перед ней на колени и оставляя легкие штрихи поцелуев по всему пути, прижимаясь лицом к животу и пытаясь использовать весь талант фокусника, чтобы избавиться от остатков ее одежды. Сегодня он особенно ненавидел джинсы. Что ж, он все еще не плохой фокусник… Подхватив ее под колени, сбросив со стола какие-то никчемные рекламные проспекты, проделав молниеносные манипуляции с собственными штанами, он, наконец, был готов оказаться в ней резко, отчаянно и без прелюдий. Судя по тому, как сильно она вцепилась в его плечи, он угадал ее желания и на этот раз. Толчки, сначала мягкие, затем резкие и почти грубые, стоны, мягкость ее ног, твердость груди под языком, вкус кожи, запах желанного тела — это сводило с ума и он терял себя в ней, прислушиваясь к ее стонам. Ему до безумия захотелось, чтобы она закричала от удовольствия, выплеснула свои чувства, сказала, наконец, просто вслух произнесла то, о чем так напряженно молчала. Она оплела его тело руками и ногами и судорожно дышала, находясь уже где-то близко к финишу. Не прибыть бы ему самому на станцию до прихода поезда… Подхватив ее ноги под коленями, Джейн опрокинул ее на столе навзничь и толкал, врезался в любимое тело сильно и почти остервенело.  — Посмотри на меня, посмотри, Тереза… Люблю тебя… Он почувствовал момент, когда она, вскрикнув и закусив губу, полностью растеклась под ним, содрогаясь и снова закрывая глаза. Тогда он отпустил себя, упав лицом на ее грудь и прижимая к себе, словно боялся, что сейчас все закончится. Джейн боялся посмотреть на ее лицо, прочитать там свой приговор и, крепко прижав к себе, перенес на кровать и упал рядом, почти придавив своим телом, все еще задыхаясь от эмоций и от непривычной, почти забытой нагрузки. Телефонный звонок по закону максимальной и хронической подлости прервал наполненную их все еще сбивающимся дыханием тишину совсем не во время.  — Лучше ответить, милая, а то Чо вышибет дверь, — голос Джейна с переливами и легким хрипом негодяйского обаяния задыхался и смеялся одновременно. Придавленная его телом Тереза сделала несколько движений, пытаясь на ощупь найти телефон в куче сваленной где-то рядом с кроватью одежды и, чертыхаясь, наконец, поднесла вопящий аппарат к уху:  — Да в полном порядке, нет, не лечу. Я остаюсь, Чо, — звук падающего телефона, тихий стон, тяжелое дыхание Терезы.  — Люблю тебя… — Джейн посмотрел в родные до боли, до обморока, до сердечного спазма глаза, почти утонув в них.  — Я люблю тебя, — эхо ее голосом повторило его слова. Он знал, что это правда. Было и больно, и сладко, и так ново, что он может сказать все, что он чувствует, глядя прямо в ее безумно широкие зрачки, честно и открыто; прикоснуться, да и просто продолжать дальше эти безумные игры, в которые они упали с таким отчаянным диким и неистовым желанием друг друга, словно от этого зависела вся оставшаяся жизнь. Да так оно и было. Остановись он перед этой чертовой дверью, дай страху и благоразумию одержать очередную победу, сейчас он точно не умирал бы от любви и нежности прямо на ней, а подыхал от отчаяния и безнадеги, как старая бездомная собака.  — Те-ре-за… — он пробовал на вкус ее имя, обнимая свою Лисбон и укладывая ее голову к себе на грудь, и улыбался глупо и абсолютно счастливо.

***

Эббот потягивал скотч и прислушивался к телефонному разговору. Они были терпеливы и дали достаточно времени, чтобы два человека, измученные своей любовью, смогли сделать этот последний и такой трудный шаг друг к другу. Чо заметил немой вопрос во взгляде начальства и утвердительно кивнул головой, убирая телефон в карман.  — Еще скотч, пожалуйста, — Деннис Эббот, руководитель подразделения ФБР, только что получил прекрасные известия. Он был рад так, словно сложнейшая спецоперация прошла бескровно и успешно. Им с Чо было что отметить.