Ты стонешь как коп

Сколько он себя помнил, Роман всегда завидовал Брайану. О’Коннер был умнее его, сильнее и выше ростом. Он лучше учился в школе, раньше научился водить и разбираться в тачках. По мнению большинства девчонок, он был симпатичнее. Он был белым, в конце концов. Дом, где жили Брайан и его мать, был больше, чем дом семьи Пирсов, там всегда было чисто и в холодильнике имелась хоть какая-то еда. У Брайана не было кучи младших братишек и сестренок, как у Рома, и мать родила его в двадцать пять лет, а не в четырнадцать. Отцов они оба не знали — хоть в этом они были равны. Папаша Брайана смылся в неизвестном направлении, когда тому едва исполнилось три года, а родитель Романа познакомился по переписке с какой-то женщиной, мотая срок в тюрьме. Выйдя на свободу, он уехал к ней и завел новую семью. Роман ясно помнил тот день, когда он впервые встретил Брайана. Худой светловолосый мальчик, с ног до головы покрытый пылью (Барстоу вообще был очень пыльный город), копался в груде старых автомобильных деталей на заднем дворе многоместного гаража, принадлежавшего старику Мак-Кензи. Увидев такое дело, Ром нахмурился, сжал кулаки и постарался напустить на себя самый грозный вид, какой только можно. И лишь после этого громко окликнул незнакомца. Пирс разозлился потому, что считал автомобильную свалку своей вотчиной. Уже год он как нанялся в гараж помогать владельцу и механикам. Работа, если честно, ему не очень нравилась, потому что ребята Мак-Кензи редко подпускали его к тачкам, а все больше заставляли бегать с поручениями — в основном, за бутербродами в ближайший супермаркет. Зато на улице все знали, что Ром вхож и в гараж, и на свалку, и никто из ребят не может там появляться и хозяйничать без его ведома. Белобрысый мальчик был чужаком, поэтому его следовало прогнать, а может быть, и поколотить. Но он обернулся, смерил взглядом набычившегося Романа, легко спрыгнул с кучи ржавого металла на землю, взметнув облачка пыли, и, приветливо улыбнувшись, протянул ему руку. — Брайан О’Коннер. Глаза у него были ярко-синие, чуть насмешливые, а улыбка — широкой и искренней. Роман понял, что его совсем не испугались, и в смятении подумал, что же теперь делать. Этот вопрос, впрочем, быстро отпал, так как уже через пару минут они увлеченно болтали, рассказывая друг другу, какое железо бы поставили под капот, будь у них у каждого своя спортивная тачка. Позже выяснилось, что О’Коннер с матерью поселились на той же улице, где жила семья Пирс (то есть, никогда не бывшая замужем мать Романа и ее пятеро детей), и что мальчики теперь в одном классе. Брайан и Ром так и не подрались в день знакомства, но сделали это уже на следующей неделе, поругавшись из-за какого-то пустяка и разбив друг другу носы. В дальнейшем они делали это регулярно: ссорились, дрались — лупили друг друга до крови, до синяков, потом так же бурно мирились, с клятвами и обьятиями. Каждый раз они обещали, что больше не будут — и тут же делали это снова. Роман справедливо полагал, что Брайан виноват в этом больше него. О’Коннер не отличался ни терпением, ни мягкостью характера, к тому же, ему очень нравилось дразнить Рома и постоянно показывать свое превосходство. Снисходительно улыбаясь, он давал другу списывать у себя на контрольных, мог неделями напоминать ему о том, что обогнал его на беговой дорожке или обыграл в баскетбол. Он высмеивал все недостатки Рома — от дислексии до неумения плавать, и в конце концов Пирс, сцепив зубы, с огромным трудом научился читать и избавился от водобоязни, только чтобы О’Коннер перестал его доставать. Но Ром не мог долго злиться на друга — никто не мог. Брайану всегда все спускали на тормозах: учителя прощали ему вечные опоздания, прогулы и дурацкие выходки; девчонки — разбитые сердца; мать прощала вообще все на свете, и даже судья по делам несовершеннолетних, когда Брайан попался, отнесся к нему достаточно мягко (как показалось Роману, гораздо мягче, чем к нему самому). Позже, вспоминая свои детские годы, Роман признавал, что друг влиял на него весьма позитивно, вынуждая совершенствоваться. Чего не скажешь о самом Пирсе — все его влияние на Брайана свелось к тому, что он научил его воровать. Сначала всякую мелочь, вроде шоколадок и жвачки из супермаркета, потом велосипеды, плееры, автозапчасти, и наконец, тачки. Роман, конечно же, знал, что одна из десяти заповедей гласит «не укради», но просто не представлял, как иначе можно получить желаемое. Его семья была бедна, а вокруг было столько соблазнов. Ром поддавался им так часто и охотно, что его стремление тырить все, что плохо лежит, граничило с клептоманией. Да и его родители не могли подать ему пример: отец сидел за грабеж, а мать сама иногда воровала продукты из супермарткета, когда дела семьи были особенно плохи. То, что Роман не мог украсть, он мог выиграть на спор, выпросить, получить обманом — язык у него был неплохо подвешен, и фантазия работала. Особенно это пригодилось в общении с девушками. Ром созрел довольно рано и очень быстро понял, что к чему. Он никогда не был робким или застенчивым, поэтому недолго страдал в одиночестве и вскоре добился того, к чему взывала природа. Первой была его одноклассница Лурдес — самая грудастая девчонка в школе. Роман наврал ей, что хочет стать доктором и убедил дать ему пощупать роскошный бюст. На его счастье, Лурдес была глупа, иначе бы догадалась, что двоечник Роман, никогда ранее не интересовавшийся медициной и анатомией, ее бессовестно надувает. А может быть, она все поняла, но ей самой хотелось, чтобы кто-нибудь по достоинству оценил ее прелести. Как бы то ни было, она показала ему грудь, дала ее пощупать, а через несколько дней подарила и всю себя. Довольный и гордый, Роман тут же похвастался своей победой перед Брайаном — как же, потерял невинность раньше лучшего друга, опережавшего его во всем! О’Коннер немного призадумался, погрустнел… Но через неделю Лурдес гуляла уже с ним. Ему, как выяснил потом Пирс, все далось еще легче: достаточно было три раза в день здороваться с Лурдес и при этом мило ей улыбаться. После этого случая девушки обесценились в глазах Романа. Их можно было обмануть, можно было купить; да и сами они чересчур легко готовы были перейти от одного мужчины к другому. Ром смотрел на них хоть и с вожделением, но без особой романтики. Симпатичная девчонка была для него чем-то вроде дорогой машины или какой-нибудь побрякушки (например, золотой цепи или швейцарских часов) — вещь, которая показывает твой статус. Все завидуют, и ты сам рад, что она у тебя есть, но ее всегда можно без лишних эмоций поменять на другую, да и ей с новым владельцем будет ничуть не хуже. Рому, когда он пришел к этому выводу, было всего четырнадцать. При таком отношении первая любовь могла бы просто обойти его стороной, но она предпочла подло ударить оттуда, откуда он совсем не ждал. Она, эта любовь, видимо, вознамерилась отомстить Рому за его цинизм — обьект, на который она оказалась направлена, был сладостно-запретен и почти недостижим. Роман влюбился в Брайана. Он понял это не сразу. Когда мальчики впервые увидели друг друга у той кучи ржавого железа, они оба были двенадцатилетними сопляками, втайне от всех все еще с удовольствием игравшими в игрушечные машинки. Роман начал думать о девушках только через год, а Брайан и того позже. Но первый тревожный звоночек прозвенел задолго до того, как Ром полностью осознал всю бедственность своего положения. Все началось с безобидной игры в «Покахонтас». Брайан и Ром играли в нее с братьями и сестрами последнего, когда мать Романа должна была куда-нибудь отлучиться и заставляла старшего присматривать за малышней. Чтобы как-то скрасить свое существование, Ром обычно первым делом звонил Брайану, и тот приходил в гости. С младшими надо было что-то делать, чтобы они не дрались между собой, не портили домашнюю утварь и не плакали — приходилось придумывать различные игры. Девятилетним близняшкам Рите и Аве как-то раз пришло в голову разыграть несколько сцен из их любимого мультфильма «Покахонтас». Самые младшие, Джейкоб и Габриэль, с удовольствием наряжались индейцами, строили вигвамы из стульев и одеял. Роман всегда был вождем. Рита и Ава по очереди изображали Покахонтас и ее подругу. И пусть переодетые и размалеванные Пирсы были больше похожи на папуасов, чем на индейцев, зато у них был замечательный Джон Смит — точно такой, как в мультфильме: гибкий, стройный, светловолосый. Близняшки были просто в восторге от Брайана. Ром всерьез начал опасаться, что обе сестры влюбятся в его лучшего друга, но через пару лет подросшие Рита и Ава охладели к игре и вместе с тем забыли и О’Коннера. Чего не случилось с самим Романом. По правилам игры он должен был изображать сурового вождя индейцев, готового забить до смерти попавшего в плен Джона Смита. Рому раз за разом приходилось валить Брайана на землю, связывать ему руки веревкой, тащить к месту казни и замахиваться на него. При этом оба друга чаще всего или едва сдерживали смех, или умирали от скуки. Тем не менее, ни один из них не думал отказываться от своей роли, пока младшие Пирсы требовали ее исполнять. Рому и Брайану явно что-то нравилось в этой игре, и в конце концов Ром понял, что именно. Прикосновения. Возможность прикасаться друг к другу. Их дружба с самого начала требовала тесного физического контакта — именно поэтому они так часто дрались и еще чаще обнимались. Под видом борьбы можно было потереться друг о друга, про обьятия мирящихся друзей никто не посмеет подумать ничего плохого, а под видом игры, как убедился Ром на примере «Покахонтас», вообще можно было позволить себе очень многое. Его младшие братья и сестры были слишком малы, чтобы что-то понять, а Брайан, как с радостью заметил Ром, если уж и понял, то не возражал. Но Пирсу хотелось большего — еще большего. Поэтому при первом же удобном случае он постарался остаться с Брайаном наедине (в укромном уголке, где никто не увидит и не помешает) и спровоцировал его на драку. Это случилось немного поодаль от того места, где они впервые встретились — все на том же заднем дворе, за гаражами и грудами старых автомобильных покрышек. Дело кончилось тем, что Брайан победил Рома, прижав его к земле и как следует вываляв в пыли. — Хреново дерешься, Пирс. Хреново дерешься! — повторял он, сидя верхом на Романе и неуклюже лаская его живот и бока забравшейся под футболку рукой. Внутри Рома все сладко замирало, он мычал и извивался, стараясь вырваться, но втайне мечтая, чтобы это длилось как можно дольше. У него едва не случилось семяизвержение — и случилось бы, будь Брайан чуть посмелее и догадайся ухватить рукой его за пах. Лежать под тяжестью тела О’Коннера, ощущать тепло и касание рук было хорошо. Но когда все закончилось, Роман взглянул в раскрасневшееся лицо друга и понял, что было бы еще лучше, если бы ему все-таки удалось повалить Брайана на землю, победить его, как в той игре. Тогда Ром сам бы делал с ним, что захочет. В течение следующего месяца Пирс предпринял еще несколько безуспешных попыток одолеть О’Коннера. Брайан действительно хорошо дрался. Он был худой, но поразительно ловкий и цепкий. Как обхватит своими длинными руками и ногами — не вырвешься. По мнению Рома, уже уставшего от такой упорной борьбы, друг мог бы просто поддаться и проиграть ему, хотя бы разок. Но Брайан упорно не желал этого делать. Роман, в общем-то, понимал его. Подчиниться можно только тому, кто сильнее, кто действительно превосходит тебя. Тогда не обидно. Подумав, Пирс решил сыграть на эффекте неожиданности. Он притворился, что оставил свою затею. Несколько недель прошли без ссор и драк. О’Коннер вначале недоуменно поглядывал на него, но потом забыл и расслабился. Вот тогда-то Ром и исполнил свой коварный план. День, когда ему наконец удалось — это была суббота, и они были одни в доме Брайана. Мисс О’Коннер была на работе, как частенько по выходным. Ром и Брайан смотрели телевизор в гостиной. Брайан на минутку вышел в уборную, а когда вернулся, Ром подкараулил его из-за угла. Это оказалось трудно, несмотря на то, что О’Коннера удалось застать врасплох. Брайан отчаянно сопротивлялся до последнего, но Пирс оказался хитрее — у него в кармане была припасена веревка. Когда ему удалось заломить руки Брайана за спину, он ловко связал их вместе — тут ему пригодился опыт игры. Усевшись на лягающиеся ноги друга, Ром прижал их к полу и оставил Брайана беззащитным. — Ну, а дальше-то что? — нарочито равнодушно спросил О’Коннер, когда понял, что ему не вырваться. То, что за этим последовало — Ром очень хорошо запомнил все детали. Например, во что был одет Брайан. Синяя футболка и потертые шорты цвета хаки. Они застегивались не на молнию, а на кнопки. Трясущимися от волнения руками Ром поспешно расстегнул их одну за другой, приспустил шорты вместе с трусами и принялся дрочить. Пирс не смущался: он много раз видел Брайана голым в душевой после уроков физкультуры и достаточно хорошо знал, как выглядит его перец. Роман также знал, что нужно делать. Он ласкал Брайана так, как ласкал бы себя — и это сработало. Доставить удовольствие другу оказалось намного легче, чем Лурдес. Девичье тело было для Романа терра инкогнита, по которой он продвигался вперед методом проб и ошибок. С парнем же было все просто и ясно — в конце концов, они с Брайаном были устроены одинаково. Когда все закончилось, он освободил Брайана и оставил его лежащим на полу, а сам пошел в ванную, где быстро отдрочил себе. Когда Ром вернулся, О’Коннер успел одеться и привести себя в порядок. Как ни в чем не бывало, он сидел на диване, допивая остатки колы из бутылки. — Давай ты никогда больше не будешь так делать, — сказал Брайан, и Роман поспешно согласился, радуясь, что приятель, кажется, не собирается бить его за странную выходку. Но Пирс не сдержал слово: в течение следующего года он проделывал это с Брайаном по крайней мере раз в месяц. Теперь почти каждая схватка заканчивалась победой Романа — не потому, что Брайан стал хуже драться, а потому, что он не видел смысла побеждать. Позже, много лет спустя, случайно узнав о том, что Торетто и О’Коннер практикуют БДСМ, Пирс подумал, что это именно он приучил Брайана к таким играм. Все закончилось, когда им исполнилось шестнадцать. В один прекрасный день, когда Роман затеял с Брайаном привычную возню с целью немного поразвлечься, тот вырвался и велел оставить его в покое. — Завязывай с этим, Ром. Хочешь, чтобы тебя до конца дней обзывали педиком? — Я не педик! — обиделся Пирс. — У меня есть девушка. Я по этой части. — Вот именно! У тебя есть девушка, у меня есть девушка, так какого хрена нам это делать?.. Если кто узнает, потом не отмоешься. Тогда точно можешь попрощаться со всеми девчонками — они к тебе и на пушечный выстрел не подойдут. Напуганный и пристыженный, Ром согласился. Ему и вправду больше нравились девушки. Причем именно женственные, с пышными формами и тонкой талией, любившие носить мини-юбки и платья. Веселые и сговорчивые, как Лурдес, или недоступные и экзотические, как длинноногие модели в журналах и та блондинистая училка, что преподавала биологию в их школе. Брайан, хотя и был самым симпатичным парнем в округе (с этим не согласился бы только слепой), не был похож на девчонку. Ром и сам не мог понять, откуда взялась его тяга к О’Коннеру. Была ли эта червоточина в нем с рождения или появилась оттого, что Роман слишком легко и быстро получил то, о чем другие подростки безуспешно мечтают годами — первый секс с девушкой? В общем, Пирсу было наплевать на причину. Брайан выскользнул из его рук и снова стал недоступен, и Ром сделал все возможное, чтобы забыть его и стать «нормальным», «правильным пацаном». Все было не так плохо, пока Брайан и Ром оставались друзьями. Но вскоре случилось событие, которое привело к тому, что Пирс и О’Коннер оказались по разные стороны решетки. Ребята попали под суд за угон тачки. Это был красный «Понтиак Файрберд» 1973 года выпуска, который частенько заезжал в гараж Мак-Кензи и мозолил друзьям глаза. Они его и угонять-то не хотели — так, одолжить покататься и вернуть на прежнее место. Конечно, глупо рисковать свободой ради сиюминутного желания, но в тот день рядом не оказалось никого, кто смог бы им это обьяснить. Они славно покатались, а вот незаметно вернуть машину обратно не получилось. Тачка принадлежала полицейскому по фамилии Таннер. Как позже узнал Брайан, когда-то тот купил ее совсем разбитую и восстановил собственными руками. Также самолично Таннер и задержал малолетних угонщиков. В тот момент за рулем был Роман, и это оказалось для него роковым: он получил реальный срок, в отличие от приятеля. Пирс еще раз убедился, как сильно различаются их матери. Мама Брайана тут же сообразила нанять ему хорошего адвоката, потратив на это все деньги, что ей удалось отложить сыну на колледж — зато О’Коннера удалось спасти от колонии. А мать Романа в очередной раз продемонстрировала полную беспомощность: она лишь заламывала руки, ругалась и плакала. Ее истерики в суде довели всех до белого каления. Но даже если бы она захотела, чтобы у ее сына был приличный защитник, на это все равно не было денег: мать Рома никогда не делала сбережений. Пирс получил два года. Брайан отделался условным сроком и несколькими часами общественно полезных работ. Он старался навещать друга в колонии при малейшей возможности и делал все, чтобы поддержать его, но Ром с каждым визитом чувствовал, что они все больше отдаляются друг от друга. Одной из причин было то, что в жизни Брайана наконец-то появился человек, которого он мог считать кем-то вроде отца. Это был тот самый полицейский Таннер. У него не было семьи — со своей первой женой он развелся много лет назад. Одинокий и бездетный, во время следствия по делу об угоне его машины он познакомился с мамой Брайана. Они понравились друг другу. Вскоре после вынесения приговора О’Коннеры переехали к нему. А еще через два года, как раз после того как Ром освободился, Таннер перевелся в Лос-Анжелес и забрал с собой свою новую семью. Оказавшиеся в разных городах Роман и Брайан иногда созванивались и ездили друг к другу в гости, но это было уже не то. По мнению Пирса, Таннер основательно промыл Брайану мозги: ему взбрело в голову, что его хулиганистый пасынок может стать полицейским. Под его влиянием Брайан исправно посещал школу и закончил ее с неплохими результатами; отслужил в армии, потому что служивших охотнее принимали в полицейскую академию. И хотя Роман неустанно твердил ему, что его не возьмут из-за судимости, Брайан все же надеялся поступить. К досаде Рома, Таннер и тут умудрился вмешаться: по его рекомендации О’Коннера все-таки приняли, хоть и со скрипом. Старому копу удалось-таки пропихнуть своего протеже в школу фараонов и тем самым изменить его судьбу. Зато на судьбу Романа было всем плевать. Исправительные учреждения на самом деле мало кого исправляют — вернувшись из колонии, Ром продолжал идти той же дорожкой. Угоны, кражи и торговля краденым… В конце-концов он снова попался, аккурат когда Брайан закончил полицейскую академию и получил значок. В этот раз Рому дали три года — и теперь друг не приходил его навещать. Брайан не захотел с ним разговаривать даже по телефону. Пирс понял, что это конец. О’Коннер больше не был его другом, теперь это был просто один из легавых, ничем не отличавшийся от остальных. Копы отобрали у Романа свободу и отобрали у него Брайана. Они отобрали у него все.

***

Роман должен был гордо отказаться, когда О’Коннер обьявился спустя несколько лет и попросил помочь ему в деле Картера Вероне. Надо было плюнуть блондинчику под ноги и уйти, позвякивая ножным браслетом. Но Пирс поддался искушению: очень уж хотелось выйти из-под домашнего ареста и снова обрести свободу. И еще он понял, что по-прежнему хочет Брайана — сильно, как никогда. Теперь он относился к этому спокойно, не так, как в детстве. За прошедшее время Ром много чего увидел и узнал. Например, кто такие бисексуалы. Или то, что многие крутые парни, в обычной жизни трахающие исключительно девок, в тюрьме с удовольствием балуются другим под хвост, при этом не страдая от отвращения к себе или чувства вины. Ром затаил надежду. Как оказалось, напрасно: пока его не было, Брайана уже застолбили Торетто, брат и сестра. Когда Роман наконец познакомился с Домиником и Мией, он понял, что против них у него нет ни единого шанса. Мия была приличная девушка, нежная, заботливая — на такой можно было жениться, создать семью. А ее брат был прирожденный лидер, настоящий альфа-самец. И, конечно же, Торетто были помешаны на гонках и тачках. Брайану никогда не стало бы с ними скучно. Но что больше всего опечалило Романа, так это мускулы Дома. Брайан был отличный боец — но Дом мог легко поднять его одной рукой за шкирку, как котенка, и швырнуть куда вздумается. Дом был старше Брайана на шесть лет, опытнее, сильнее. Когда они общались, Ром ясно видел, как воля его друга сгибается под влиянием силы характера Торетто. Взгляды, позы, жесты — все выдавало то, что Брайан наконец нашел того, кому можно подчиниться, не уронив достоинства. Кому он подчинялся с удовольствием. Рому было понятно, почему О’Коннер тогда отпустил Доминика. И почему после ареста Вероне во Флориде им так и не удалось вместе открыть гараж. Не копы и не федералы, а Дом Торетто стоял между ними, словно стена. И эта преграда казалась непреодолимой. Но Роман Пирс не был создан для страданий. Да и не хочется страдать, когда на твоем счету миллионы. Получив свою долю денег Эрнана Рейса, он уехал из Бразилии и зажил припеваючи. Теперь у него была собственная вилла (побольше той, что когда-то принадлежала Картеру Вероне), частный самолет, самые крутые тачки и самые дорогие девочки. Пару раз он пробовал и с мальчиками, предпочитая голубоглазых блондинов. В общем, жаловаться было не на что. Но каждый раз когда он приезжал навестить О’Коннера и Торетто, его угнетало сознание упущенной возможности. Брайан обзавелся семьей — Мия родила ему сына. Доминик жил поблизости вместе с Еленой. Их дома стояли рядом, и две пары постоянно ходили друг к другу в гости. Почти каждый день мужчины ездили кататься, пока Мия и Елена возились с малышом. Роман был уверен, что девушки в курсе происходящего, но так и не смог понять, как они относятся к этому. Похоже, Мии даже нравилось, что брат все время рядом, а Елена была вынуждена мириться. Кто знает? То, что Доминик всегда называл «семьей», на самом деле больше всего походило на волчью стаю или львиный прайд. Наверно ему, как и О’Коннеру, было тесно в рамках традиционной ячейки общества. Сам Роман был точно уверен, что не хочет обзаводиться семьей. Ему не нужна была женщина, которая заставит его остепениться, ходить на работу (деньги у него были и так, но ведь женам всегда нужно еще больше) и быть ей верной. Тем более, дети. Когда-то он жил в доме, полном маленьких детей. С тех пор прошло много лет, но повторять опыт как-то не хотелось. Ром был также уверен, что не хочет жить с мужчиной. Жить с Брайаном под одной крышей, как порядочная однополая пара, посещать гей-клубы и гей-парады (Пирс почему-то был уверен, что все открытые гомосексуалисты так делают)… Нет уж, увольте. Это казалось еще более отвратительным, чем перспектива обзавестись стервой-женой и дюжиной спиногрызов. Вот трахнуть бы Брайана он не отказался, это да. Может, даже не один раз — хотя О’Коннер был уже не так юн, как десять или пятнадцать лет назад, он все еще был вполне съедобной конфеткой. И Пирс стал думать о том, как ему это устроить. Случай подвернулся довольно быстро: Люк Хоббс неожиданно связался с Торетто и попросил о помощи, и Доминик вновь собрал свою команду. И вот они уже в Лондоне, в гуще событий. Работенка еще та, но не без плюсов: техника, тачки и хавчик за счет федералов, а главное — они вдали от своих половинок, тесной мужской компанией (не считая тощую Жизель и культуристку-напарницу Хоббса, но они женщины только анатомически). Гонки, стрельба, адреналин и дух свободы. Именно то, что нужно. Среди всего этого случился момент затишья, один вечер, когда они, усталые, сидели в штабе среди компьютеров и «БМВ», побитых в безуспешной погоне за Шоу. Хоббса не было, девочек тоже — Райли и Жизель решили прогуляться в центр и задержались допоздна. Парни поужинали прямо за рабочим столом, и тут Роман достал из холодильника заранее припасенное пиво. Он был очень осторожен, и завел откровенный разговор только когда каждый из присутствующих уже достаточно выпил и расслабился. Пирсу было, чего опасаться: Брайан и Дом, если обидятся, не задумываясь, пересчитают ему все ребра. Не говоря уже о том, что он понятия не имел, как отреагируют Хан и Тедж. Но все прошло гладко. Торетто признался, что спит с лучшим другом, и его признание никого не шокировало. Как оказалось, Хан уже давно был в курсе. — Так вот кто подкинул Дому идею насчет сибари! — вдруг засмеялся Брайан. — Это был ты. — Ну, я, — скромно признался Хан. — А что, не понравилось? О’Коннер пожал плечами. — Да он был просто в восторге, — ответил за него Дом. — Это было… странно, — глотнув пива, произнес Брайан. — Что за «сибари» такое? — удивился Роман. — Это когда тебя всего перевязывают веревками, как сосиску, — весьма доходчиво обьяснил О’Коннер. — А точнее, японский бондаж, — ответил Дом. — Бондаж? Это типа садо-мазо? — встрепенулся Пирс. И тут же не выдержал и рассказал о том, что они с Брайаном делали в детстве. — Теперь все понятно, — усмехнулся Торетто. Брайан слегка смутился. — Что понятно-то? Да брось, не из-за этого… — Хорошо: скажем так, ты всегда любил это дело, и мы с Домом сумели это угадать, — сказал Роман. — Да ты сохнешь по мне, Ром! — О’Коннер весело подмигнул ему. — Готов поспорить, что ты до сих пор хочешь меня трахнуть! Пирс бросил быстрый взгляд на Торетто и облизал пересохшие губы. — Допустим, — произнес он, все еще гадая, не рассердит ли этим Доминика. — Да и я бы не отказался, — вдруг совершенно спокойно заявил Хан. — Считай это комплиментом, Брайан. — Я вообще-то больше по девочкам, — замялся Тедж. — Но если бы я решил… и мог выбирать… То скорее всего выбрал бы Брайана. — Круто, — несколько ошарашенно произнес тот. — Значит, вы все на меня запали. При этом его взгляд сиял плохо скрываемым торжеством. Прошло не более десяти минут после этого сенсационного открытия, как они уже договорились о групповом сексе.