One

You said one love One life When its one need In the night One love we get to share it It leaves you baby if you dont care for it

— Я умру. — Ты не умрешь. — Я точно умру. От меня кровищи больше чем от дохлого брамина. — Я прижег рану. — Бун, я чувствую ее. Кровь. Она стекает по ноге и хлюпает в ботинке. — Говорю, я прижег рану. Нет никакой крови, — Бун ответил ей резче, чем хотел. Он был напряжен, как пружина, и с каждой минутой скручивался все сильнее. Пуля попала в живот. Плохо, очень плохо. Нужно торопиться. Он мог побежать трусцой, но опасался растрясти Курьера. Ей могло стать хуже. — Я умру, Бун, — Курьер вытащила у него из нагрудного кармана фляжку с водой и сделала несколько мелких, прерывистых глотков. Сунув фляжку на место, она снова обхватила его за плечи. — Я умираю. На этот раз точно... Забери мою винтовку, она старая, но хорошая. И именную пулю. Я берегла ее для пижона в клетчатом пиджаке. Если будет нечем заняться, поищи его и, когда найдешь, снеси ему бошку. Услуга за услугу, партнер. Услуга за услугу... Голос Курьера звучал все тише и бессвязнее, она начала заговариваться. Зачем-то вспоминала Гудспрингс, какого-то робота-шерифа, мертвую собаку на дороге. Говорила, что любит военных, а военные как большие мальчишки, любят только свои пушки: бах! Пах! Бормотала ту старую песню: «он открыл свой магазин едва сравнялось девятнадцать лет, крал все что видел и бросал на прилавок, говорил: разбирайте, налетайте, если надо что — хватайте». Бун шел, подхватив ее под коленки, а Курьер надсадно дышала ему в затылок. Пот стекал по лицу, скапливался в ямке над верхней губой, оседал в щетине, как роса в кактусовых колючках. От пыли и пота зудело все неимоверно, но Бун терпел. Он мог лежать на позиции часами, уставившись в прицел и не моргая даже тогда, когда муха пыталась переползти с века на глаз. Он был очень терпелив. Очень. Ведь он был женат на Карле. Красивая женщина всегда захочет больше, чем ты сможешь ей дать. Бун старался дать Карле все, хотя у него плохо получалось, но Карла почему-то все равно его любила. Когда он впервые увидел ее, то удивился, как она похожа на красоток с довоенных плакатов: веселая, острая на язык, знающая себе цену и привыкшая чувствовать себя свободно в любой компании. Женщины, к которым Бун привык, были суровы и молчаливы, как, в общем-то, и мужчины. Они жевали табак, звонко сплевывали в сторону и носили винтовку под мышкой, сунув пальцы за пояс. Некоторые из них были невзрачными, некоторые — хорошенькими, а некоторое — довольно красивыми. Но красота Карлы была красотой совсем другого толка: она делала из мужчин дураков и гордилась этим. Таких Бун еще не встречал. Он влюбился почти сразу и предложил уехать с ним как только понял, что тоже ей понравился. Но кое-что влюбленный Бун в Карле не разглядел, зато это разглядели его новакские соседи. По словам Дженни Мей, Карла была похожа на цветок ферокактуса: нежные атласные лепестки, окруженные длинными крепкими колючками. Этот цветок цвел только для Буна потому, что только Бун готов был терпеть постоянные уколы колючек, продолжая заботиться о лепестках. Карла это знала, поэтому была с ним... мягче, чем могла бы. Если новакских она обсекала сразу же, била наотмашь своим мелодичным голоском, смотрела на них равнодушно, как на пустые консервные банки, то с Буном она еще как-то сдерживалась. Бун понимал, что Карле с ним приходится несладко: он был надежным, но скучным, как дорога до мохавского аванпоста, а она привыкла к огням большого города, к очаровательным, с иголочки одетым мужчинам. Вместо вечеринок на Стрипе она получила предсказуемого вояку-мужа, Новак, в котором никогда ничего не происходит и унылые партии в Караван сама с собой (с новакскими она играть не могла, вообще на дух не переносила «эту деревенщину»), конечно она злилась, конечно ненавидела Новак; Бун только надеялся, что со временем это пройдет. Может она успокоилась бы после рождения ребенка. Может быть. Курьер тоже была красивой, но без колючек. Она умела за себя постоять, но не тыкала этим в лицо. Наверное, запросто могла бы сломать какому-нибудь бродяге руку, если бы не удалось заговорить ему зубы, а заговаривать зубы она была мастерица. Да еще и глазищи эти, широко раскрытые, линялые, как небо над прерией, и улыбка — простая и теплая, такая, что от нее каждый верил, что Курьер — именно его друг. Хорошо отрепетированная улыбка, словом. Вот только Бун уже был стреляный воробей и не купился на ее улыбку и тягучий южный акцент. Когда Курьер забралась на пост, он пообещал спустить ее с лестницы, а она засмеялась и сказала: «Тише, большой мальчик, я уже ухожу. Мне не нужны проблемы, окей? Я просто хочу немного осмотреться в городе. Такой бравый парень как ты точно сможет мне помочь». Бун заломил ей руку, прижал к стенке и повторил угрозу. Курьер сдавленно, но отчетливо сказала: «Поняла». И тут Буна осенило, что она не из Новака, поэтому он отлепил ее от стенки, поставил перед собой и объяснил свой план. Наверное, он выглядел как маньяк. Наверное Курьеру бы стоило испугаться, услышав разговоры о мертвой жене и мести от парня стоящего со снайперской винтовкой ночью в пасти динозавра. Но она выслушала его и, когда он договорил, кивнула: «Окей. Только крышки вперед». «И это все?» — Буну показалось, что она подозрительно легко согласилась. «В смысле, не хочу ли я сказать, что ты больной на всю голову? — Курьер пожала плечами. — Вообще-то нет. Меня, знаешь ли, похоронили живьем. А потом робот по имени Виктор, считающий себя ковбоем, отнес меня к доктору, который вынул у меня пулю из головы, и я отправилась искать парня в клетчатом пиджаке, который наверное пытался меня убить. С чего бы мне судить других?» «А если я убью и тебя и того, кого ты приведешь?» — не сдавался Бун. Она рассуждала... наверное, странно. А ему показалось, что здраво. «Ой, да ладно, — Курьер убрала звякнувшие крышечки в карман, а берет заткнула за пояс. — Двум смертям не бывать, а ты платишь вперед. Это здорово располагает». Он не собирался влюбляться в Курьера. Но этого, похоже, никак нельзя было избежать. Бун задрал голову и посмотрел на солнце, глаза жгло даже через очки. До Гудспрингс оставалось идти еще пару миль. Курьер говорила, что доктор Митчелл редко выходит из дома. Хорошо бы ему и в этот раз быть на месте. Бун не знал, как так вышло. Он любил Карлу как ни одну женщину в своей жизни не любил. Хотел, чтобы она снова вышла замуж, если он умрет первым. Но Карла была мертва. Хотела бы она, чтобы Бун женился? Бун не хотел. Но он смотрел на Курьера и ему казалось, что знает ее не пару дней, а много лет. Или все мужчины чувствовали себя так рядом с ней? Когда они столкнули труп Дженни Мей с разнесенным черепом вниз, в овраг, Курьер вытерла руки об штаны и предложила выпить. — За вечный покой, — объяснила она. — Теперь твоя женушка точно обретет его там, на Небесных Пустошах. — Ну выпьем, — подумав, кивнул Бун. Наверное, ему и правда стоило было выпить: оставалось только надеяться, что пить он не разучился. Он спрашивал себя, на кого Курьер может работать. Она сказала, что работала на Мохавский Экспресс, это звучало как плохое прикрытие. Анклав? Очень вряд ли. Легион? Ну нет, нет. Или все-таки... Тяжесть ножа за голенищем утешала, напоминала, что исправит любую ошибку, а мертвые не кусаются. Они пошли к нему. У Буна было вино, привезенное из Вегаса, несколько фляжек виски, стандартный армейский набор. Курьер достала из сумки бутылку маисовой водки и, схватив ее за горлышко, победно вскинула под грязно-маслянистым светом лампы, словно предлагая полюбоваться. Бун пожал плечами — какая разница, что пить — и вытащил грязные стопки, а Курьер протерла их рукавом. Рукав был значительно грязнее стопок, но Бун не стал ничего говорить: маисовая водка убивала не только всех микробов, радиацию, насекомых-паразитов, особенно впечатлительных кротокрысов в радиусе пятнадцати миль, но еще и проводила полную дезинфекцию и детоксикацию организма, что называется, огнем. Они опрокинули с локтя, потом еще раз с локтя. В груди стало тепло, но пустой желудок неприятно сжался, причмокнув, и требовательно забурчал. Хотелось закусить, но ничего кроме каменных галет в коробке под кроватью у Буна не было. Курьера повело, она много болтала, шутила, села рядом с ним на кровать, стала показывать шрамы на виске и показывать, где пуля пробила ей череп. Бун тогда... да, точно, он потрогал ее шрамы. Потрогал льняные волосы на висках, слегка шелушащуюся от загара кожу, принюхался (от нее пахло пейотлевым соком, приятный, кисловатый аромат). Он знал, что влюбится. Он всегда влюблялся именно в таких женщин. — Пойдем со мной, — сказала Курьер, прижавшись к нему всем телом и обвив руками за шею. — Когда я уйду ты же не останешься здесь совсем один. Она чувствовала, что происходит, и подыгрывала ему. Женщины, в которых влюблялся Бун, чуяли слабость. Он не должен был поддаваться, но Карла была мертва, у нее во лбу курилась седым дымком маленькая черная дырочка. Бун специально выбрал обычный патрон. Не разрывной, как для Дженни Мэй. Он не знал, почувствовала ли Дженни, как ее голова разлетается на куски, но Карла — его Карла — не заслуживала такой смерти. Она ушла спокойно. Она и его ребенок. — Не останусь, — отрывисто сказал Бун, пьяно думая: и почему это здесь — и один? Он всегда был один. Один — это выбор, а не когда выпить не с кем. — Тоже уйду. Курьер ничего о нем не знала. Он ничего не знал о Курьере. Может так даже лучше? Буну захотелось вынуть нож, положить его между ними и сказать, что собирался прирезать ее, если бы что-то пошло не так. Если бы она оказалась шпионом Легиона, например. Испугалась бы она тогда? — Пойдем вместе? Станем партнерами, — предложила Курьер, приподнимаясь и заглядывая ему в глаза. — Ты и я. «Курьер и Ко», каково, а? Заработаем крышечек. Заживем, как люди... — Нет. Я буду убивать легионеров, — мрачно возразил Бун. — Столько, сколько смогу. Пока патроны не закончатся. Вот чего я хочу. — Ты можешь убивать кого хочешь, милый, — Курьер поцеловала его в щеку. — А я сделаю так, чтобы тебе за это платили. Все вышло быстро, быстрее, чем с Карлой: он даже не успел удивиться, почему эти женщины, женщины, которые легко могли бы заполучить кусок получше, в нем находили. Кажется, в первый раз он не дотерпел и кончил прежде времени. Он вытирался простыней, а Курьер лежала, уперевшись локтями в подушку, и хохотала. Водка ударила Буну в голову, он вскочил и, на ходу натягивая штаны, запрыгал к двери, — грязно все было и глупо, так вспоминать Карлу — но Курьер бросилась к нему и снова начала целовать. Бун сдался, правда, не сразу, но сдался — и позволил увести себя в постель. Со второго раза получилось лучше. Бун шел вдоль скальной гряды и ждал, пока среди холмов покажется низенький белый дом, который он знал только со слов Курьера, над которым развивался потрепанный синий флаг. Он больше ничего не мог для нее сделать, — от этой мысли болели зубы — только идти и идти. — Если я все-таки умру, — Курьер сжала его предплечье. У нее были сильные руки, но пожатие вышло слабым, как у ребенка. — Ты это... не думай, что я с тобой — просто так. Или что я с каждым просто так. — Я не думаю, — перебил ее Бун; он не хотел слушать о других ее мужчинах. Наедине со смертью остались только он и Курьер, он должен был успеть, а она — не отвлекать его. Вдруг Буну показалось, что видит тот самый дом и он приложил к глазам руку козырьком, чтобы лучше разглядеть. Солнце нещадно бликовало на разбитых очках и он чувствовал себя полуслепым. — Ты мне очень понравился, — Курьер подтянулась вверх по спине Буна, пришпорив его коленками, как верхового. — Хотя... нет, не просто понравился. Я влюбилась в тебя. С первого взгляда. Вот дурость, да? Поднялась по лестнице, думала увидеть очередного кривозубого очаровашку из НКР, а там — ты. — Когда я умру, пообещай, что не будешь охотиться на мальчиков Цезаря в одиночку, — пробормотала она, уткнувшись пересохшими губами Буну прямо в ухо. — Тебя поймают и распнут. Набери людей. Подрывника, двух бугаев, супермутанта если получится. Возьми Лили. Она поможет, если я попрошу. Кэссиди пойдет, если ты ей заплатишь. Вероника... Позаботься о Веронике. Она может о себе позаботиться и сама, но ты все равно за ней присмотри. — Курьер издала хриплый смешок. — Ей не помешает, если за ней присмотрит парень из первого разведбата. Бог — тот еще садист; больше, чем отрывать крылышки у мух, ему нравилось отбирать надежду у Буна. Но Бун и так знал, что надежды нет, эта обреченность придавала ему сил. А теперь, когда у него и правда появилась надежда, Курьер собралась умереть! Нет, так не пойдет. Бун ускорил шаг. Не пойдет. На этот раз он не даст ей умереть, на этот раз он сможет ее спасти. От духоты и обезвоживания — он узнавал это чувство — мысли путались, но шаг, раз навсегда поставленный мохавскими марш-бросками, оставался твердым. Бун и сам не понимал, кого — ее он должен спасти, Карлу или Курьера? Они сливались в одно, они пришли к Буну тогда, когда были нужнее всего, и остались с ним, хотя он этого не просил и — даже — не заслуживал. Он любил их. Он нуждался в них. Он не мог снова их — её — потерять. — Ты не умрешь, — рявкнул он. — Видишь? — Бун ткнул пальцем в жаркое марево, в котором смутно угадывались очертания чего-то белесого. — Дом твоего дока. Мы пришли. — Поздно мы пришли, — Курьер как-то странно обмякла и Бун понял, что она падает назад, валится с него, как подстреленный древесный скорпион с юкки. Он не успел ее подхватить и Курьер растянулась на земле. Ее защитный комбинезон пропитался кровью, но то была старая, бурая, высохшая кровь: Бун знал, что кровотечение ей только мерещится. Но это не значило, что она не могла умереть ото всего остального. Бун взвалил Курьера себе на плечи и побежал тряскучей рысью, взбираясь вверх по холму, спотыкаясь и надеясь, что не сорвется, покатившись кубарем вниз; что доктор будет дома и он, этот хваленый доктор Митчелл, может все и даже больше, и, если придется, воскрешать мертвецов.