Подарок: ''-Папочка?"

- Джек 11, ты видел это? - Нет, Саймон 6, никого. У тебя в мозгу помутилось? Кто додумается выходить на поверхность? Там только горы старых приемников. Жить расхотелось? Патруль засечет - и не видать тебе твоей тупой головы. - Я пролил воду, так и не выпил ничего за день, вот и мутится, Джек 11. А за ''тупой'' тебе день в кутузке светит, так что прикуси свой язвительный язычок. - Знаю я, Саймон 6. Нельзя проливать воду. Нас осталось тридцать, да та девчонка, Сотая. Ты знаешь, что если вода прекратится раньше, нужно будет выходить на поверхность. Если они нас опять засекут... - Джек, от ста... - Джек 6, дурак. Ещё раз забудешь - доложу. Первый тебя за это не погладит. - Уважаемый Джек 6, есть ли какие-то новости от станции? - Саймон 11, ты сам знаешь. Если бы что-то было, нам бы сказали. Это третий приоритет. - Мы так и будем сидеть здесь, до окончания времён? Джек 6, прошу ответить. - Саймон... Саймон 11, сейчас главное - искать скрытые запасы. И не потерять нашу человечность, как те - ''верхние''. Первый говорил, что на севере есть потайное логово. Завтра, кстати, выступаем в шесть. Приготовь снаряжение. - Есть, Джек 6. Ты точно ничего не видел? - Саймон 11, я здесь пять месяцев. Я видел начало, я присваивал номера, я понимаю тебя. Когда первый раз стоишь на страже, всегда кажется что из-за угла выскочит очередной ''верхний'' и взорвет тут все. Мы поэтому и отказались от бескультурия. Потому что матерились новички так, что уши вяли. Успокойся. На, сделай глоток. - Джек 6, ты украл воду? - У меня есть три приоритетных глотка, я в семерке старших. Болван. Все, успокойся уже. Там никого нет. *** Сотая выглянула из-за бочек с песком, выжидая момент. Охранники вяло обсуждали завтрашнюю стратегию, и, обмакивая мозолистые худые пальцы в воду, мазали ей губы. У девочки предательски запершило горло. Облизав потресканные губы, она отогнала от себя мысли о воде. Вода - раритет. Получишь больше чашки в день - тебя убьют на месте. Ей сегодня на вечерний приём пищи и так перепало два глотка. Сотая помнила, с какой злостью и завистью на неё смотрели остальные мужчины, которые рисковали жизнью ради одного единого глотка. Хочешь пить - работай. Или проваливай на поверхность, к ''верхним''. Сотая была единственной выжившей девочкой среди ''тридцатки отчаянных'' - так себя называла их маленькая коммуна, проживающая под толстым слоем земли и готовящая восстание. ''- Ещё настанут времена, Сотая, мы ещё повоюем. Нас тысячи, сотни. Как только мы восстанем - поднимутся остальные несогласные. А наша тридцатка во главе с тобой, маленькой Сотой, будет знаменита, - рассказывал ей самый старший обитатель коммуны - Второй. - О нас будут слагать легенды, петь песни, Сотая. Настанет ещё тот самый день.'' Сотая не верила ему. Слишком притворно-сладкими были его слова. Она знала, что их маленькая тридцатка никогда не сможет победить. И одной-единственной мыслью, позволяющей ей бороться, жить, продолжать своё убогое существование - был отец. Девочка помнила, как погибла мама. Она помнила её глаза. Сотая ненавидела мать. За то, что она сделала с ними с папой. За то, что ушла, не попрощавшись. За то, что сдалась. И ровно на столько, на сколько она ненавидела слабую мать, она любила отца. Ей сказали, что он был отправлен в бункер со всем знанием человечества. С оружием, с двадцатью отличными боеголовками под полом, о которых не догадывается никто. У него были карты. Планы. Слабые точки врагов прятались в одном маленьком помещении, куда отправили её отца. Вначале они с Семеркой - первыми, самыми сильными и умными жителями коммуны, все ночи на пролет сидели в радиорубке, безрезультатно пытаясь поймать сигнал. Через месяц они прекратили. ''- У него недостаточно еды,''- только и сказали они, запечатывая рубку. Навеки. Похоронив надежду под кучей камней. Но Сотая не сдалась. Ночи напролет выходила наверх, нарушая первое правило, бегала по городу, выискивая рабочие радиоприемники. Раза три её чуть не убили ''верхние'' - вражеские патрули. Но она собрала эти чертовы приемники, и нашла одно из самых безопасных мест для их хранения. Прямо над выходом из их убежища была небольшая коморка, где теперь Сотая проводила основную часть своей жизни. Дождавшись, пока охранники окончательно отвлекутся от входа, Сотая по-кошачьи забралась на лестницу, обжигаясь холодом поручней. Теперь главное - действовать быстро. В который раз, она незаметно покидает убежище и заходит в коморку с кучей приемников. В форточку пробился свет и звук громкой ругани ''верхних''. Сотая задержала дыхание. Пронесло. Ее не заметили. Она могла бы так и не рисковать - у Первого в комнате остался небольшой передатчик, на случай, если мы услышим что-то. Но он не даст ей воспользоваться, никогда. Знаем, проходили. Ей остаётся только лежать на холодном полу, переключая частоты под тихие всхлипы. Слёзы уже не льются из глаз, как первый месяц. Она только переключает частоты, надеясь услышать что-то кроме убийственно надоевшего шипения и шепчет бессмысленный набор фраз: - Папа. Папочка. Пап, это я - Аня... Здесь нет имён. Редко удаётся сохранить индивидуальность в этом потоке грязи и забытых надежд. Но она помнит. Помнит, что папа очень любил её имя. ''-Такое нежное и доброе,'' - говорил он. Шестой месяц она не выпускает из рук надежду. Сотая знает, он ещё жив. Шестой месяц она крутит частоты. И под конец чертового шестого месяца она вдруг слышит лёгкий писк. В сумасшедшем потоке девочка крутит частоту, пытаясь настроится, но только сбивает все. Из лёгких вырывается крик радости. Ей плевать на ''верхних''. Сотая побежала. Побежала как никогда прежде, сжимая в руке маленькую железную коробочку. Спустилась вниз, но не остановилась, не смотря на охранников, кричащих ей вслед. Когда она ворвалась в комнату первого, он все понял. Не начал обвинять, а просто взял в руки радиоприемник, один из последних, в котором ещё оставалась энергия, и сам вслушался в едва слышный писк. Через секунду он уже стоял около передатчика, и по всей коммуне включались все возможные средства связи. И уже через секунду, легко управляясь с микрофоном и шифруя частоту на случай, если это ''верхние'' Первый резко говорит в микрофон. ''- Говорите, вы в эфире,'' - фраза льется из динамиков, поднимая на ноги всех жителей убежища. Все тридцать мужчин и одна маленькая девочка замерли в ожидании. И когда из тех же динамиков доносится тихий, охрипший, но такой знакомый и родной голос, говорящий про станцию номер три, все ликуют. Каждый кричит, надрывает глотки, абсолютно забывая про какие-нибудь меры безопасности, радуясь. Теперь впереди надежда. Надежда. А Сотая просто плачет, тихо шепча про себя одно единственное слово: - Папа? Папа? Папочка?