Дева и сердце

Всё началось со смерти моей сестры. Хотя, нет. Как что-то можется начаться со смерти? Разве что продолжиться или закончиться. Тогда так: всё началось с рождения… моего дедушки. Он оставил мне в наследство красивую фамилию Низовцева и мечту не моей жизни. Дело в том, что дедушка был знаменитым в городе психиатром, а его единственный сын, мой отец, стал неврологом. Так в нашей семье наметилась династия врачей. Но моя старшая сестра первой вознамерилась прервать традицию, поэтому робкие чаяния возлагали на меня. В этом и крылся корень почти всех моих бед. Моя сестра — ветреная особа. По крайней мере, так всегда говорили родители. Ещё они говорили, что мы совсем не похожи, просто диаметрально противоположные личности. Я их мнения не оспаривала, поскольку плохо её знала: она упорхнула из родительской квартиры, едва ей исполнилось шестнадцать и с тех пор — поминай, как звали. Однако в тот год, когда я училась в десятом классе, она неожиданно вернулась и прожила с нами месяц, показавшийся всем дурной вечностью. За это время она успела набрать несметное количество кредитов, испортить со всеми отношения и снова исчезнуть в неизвестном направлении, оставив родителям долги и нервное расстройство. После этого происшествия, у мамы с папой появилось новое ругательство — «как твоя сестра». И признаться честно, оно мне казалось довольно обидным. Однако же ко мне оно не применялось. До определённого времени. Вообще до этого знаменательного появления моей сестры, в моей жизни не происходило особенных треволнений. Я жила в сонном районном городке, из тех, где не случается ничего интересного. Большинство жителей вспоминают о том, что жизнь проходит мимо по смене времён года. Зимой рано включают свет в квартирах, тротуары засыпает снегом и приходится протаптывать узкие тропинки. Весной сугробы ручейками утекают в сточные канавы, а придверного коврика не видно из-под грязи. Летом не спится от комариного жужжания и тяжело дышится от торфяного смога. Осенью туман обнимает привычные панельки, придавая им фантастический вид. А потом всё повторяется. Я училась в ближайшей к дому школе и занималась ирландским степом. Танцевать мне нравилось, но в восьмом классе это пришлось прекратить. Родители настояли на том, что мне пора перестать отвлекаться на «незначительные вещи» и обратиться к учёбе, чтобы потом без проблем поступить в медицинский институт. Моего мнения, конечно, никто не спрашивал, но раз меня не пугал вид крови, им показалось, что этого достаточно и я справлюсь. Врачебная стезя, сама по себе, меня не привлекала — я просто покорилась судьбе, потому что мне досталась роль послушной дочери. Мне наняли репетитора по химии, а биологию я вывозила сама. И я честно готовилась к ЕГЭ: зубрила органику и восполняла пробелы по цитологии, уделяя этому всё свободное время. Его было много, потому что шумные компании и зависание у друзей, в последнее время, не про меня. А потом явилась моя сестра и, между прочим, невзначай, шепнула, что каждый волен распоряжаться своим временем и умственными ресурсами так, как хочет. Что нет смысла тратить силы на то, что не любишь. Простые слова, но, видимо, мне нужно было их услышать. И тогда внутри меня будто что-то перещёлкнуло. Я представила себе расписанную во всех красках будущую жизнь. Медик. Казалось бы, довольно престижная профессия, востребованная, интеллигентная. Практики деда я уже не застала в сознательном возрасте, но на отца я в детстве насмотрелась вдоволь. Поэтому я хорошо знала: врач — это тот, кто не принадлежит себе. Да, спасение людей — это благородно и возвышенно, но в реальности… Это грязное и тяжёлое дело, которое начинаешь ненавидеть каждый раз, когда задерживаешься в своём кабинете после конца рабочего дня. Или выслушиваешь жалобы пациентов, когда вдруг нечаянно заболеешь сам. Ты винт в системе, где не хватает финансирования, приборов, инструментов и препаратов, а зарплата год от года не только не растёт, но уменьшается. Тогда я осознала, впервые прочувствовала, что это должно стать моим ремеслом на всю жизнь. Так день за днём, много лет: всё вечно повторяется и идёт по кругу, и голова от этого тоже идёт кругом. Это привело меня в ужас. Я стала плохо спать: в кошмарах мне мерещились пустые больничные койки, пакеты с тёмной венозной кровью и слышались стоны умирающих. Вообще-то я люблю сны, у меня даже была привычка их записывать — они ведь как бесплатное развлечение, бонусный фильм в конце дня. Но эти меня встревожили. И я откопала в залежах дедушкиных книг Юнга и Фрейда, чтобы разобраться, что это такое со мной происходит. Может быть, это отголосок невысказанной любви к дедушке. Мне было всего два, когда он умер. От него остался размытый образ: седая борода, роговые очки. И огромный книжный шкаф с медицинскими справочниками, томами по психиатрии, подшивкой журналов по психоанализу и брошюрами по психологии. Отец изредка обращался к некоторым изданиям, но большую часть времени они просто пылились без дела. Часть библиотеки увезла сестра. Ещё тогда, много лет назад. Я ей немного завидовала: она была любимой внучкой, всё детство не слезала с дедушкиных колен, он лично научил её читать, и якобы завещал ей собрание «Памятников философской мысли» из своей коллекции. Мне же остались книжки про шизофрению, кататонию и психопатию. Но мне и их оказалось достаточно. Эти архетипы и бессознательное отдавали чем-то художественным, похожим на сны и сказки. А мне всегда больше нравились легенды, чем кишки и нервные окончания. И я подумала, почему бы не попытать счастье на психологическом факультете? Это не медицина, хотя чем-то её напоминает. Издалека. Но при этом, на мой взгляд, не так нудно. Когда же в августе, перед самым началом учебного года, я решила обсудить с мамой моё решение сменить специальность, случилась катастрофа. Мы сильно повздорили. Это была первая наша крупная ссора. Мои прагматичные родители не приемлют неповиновения и отхождения от чётко заданного плана. Я знала это, поэтому не противоречила им. Но в борьбе за своё будущее решила настоять. Тогда начались риторические расспросы по типу: кто вернёт деньги за репетиторов, какой волшебник сможет подготовить меня к ЕГЭ по обществознанию в достаточно короткие сроки и главное — сколько это будет стоить. Также в ход пошли обвинения меня в легкомысленности, непостоянстве и несостоятельности моих суждений. А дальше пошло-поехало, слово за слово, и мама взяла, да и сказала, что я не просто «такая же как сестра», но ещё хуже. Сложно передать, насколько обидно это звучит в нашей семье. Я в сердцах хлопнула дверью перед лицом матери, за что она, ворвавшись в мою комнату, влепила мне увесистую пощёчину. Впервые в жизни. А потом ещё одну, и ещё, и ещё… Она хлестала меня по щекам, пока моё лицо не стало красным как помидор. Это было особенно ужасно потому, что я, как и все вокруг, всегда считала свою семью крайне благополучной и благопристойной, не склонной к проявлению насилия. Случай из ряда вон — всего раз мамины нервы не выдержали, тем более на фоне расстройства с кредитами сестры… Но я всё равно жутко обиделась на её. А она даже не попросила прощения. Нечто во мне в тот день надломилось. Мне стали кругом мерещиться фальшь и неискренность. Будто её обычное будничное обхождение — маска, а её истинные чувства проявились именно в тот момент. Я не могла больше относиться к ней, как к самому близкому человеку. Каждый раз, когда я пыталась посмотреть на неё с любовью, мне вспоминались её обезумевшие, полные беспочвенной и ужасающей злобы глаза, перекошенное лицо и гневные крики. А также тяжёлые удары. Я почувствовала себя страшно одинокой. Будто я одна в мире и никого нет на моей стороне. Так в выпускной класс я пришла не прежней Полиной, а совсем другой — молчаливой, непривычно задумчивой и дезориентированной в жизни. И первое сентября только ещё больше меня удручило. У нашей классной руководительницы много талантов. Например, тасовать учеников в хаотичном порядке, подбирая им пары — именно так я оказалась за одной партой с Мишей. Что ж, десять лет до этого дня мы счастливо сидели в разных концах класса. Теперь же он неодобрительно хмурился совсем рядом. Я всегда радовалась своему росту в 155 сантиметров — мне казалось, чем я меньше, тем сложнее проблемам меня заметить, тем легче мне от них спрятаться, если они всё же вдруг появятся на горизонте. Но будь я и размером с Дюймовочку, мне бы это не помогло. Отношения у нас с ним, мягко говоря, непростые. И сколько не скрывайся от него за россыпью тёмно-каштановых волос, она не сработает как мантия-невидимка. Узнать друг друга поближе нам с Мишей пришлось в седьмом классе — как раз в тот год его мать стала главврачом в больнице, где работает мой отец. Так мои родители, полные подобострастных настроений, вбили себе в голову, что нам непременно надо подружиться. Уж сколько занудных чаепитий, то у нас дома, то у Миши, мы пережили — не счесть. А потом и вовсе случайно очень сблизились… Но это уже неважно. Теперь-то всё в прошлом, и всё ерунда, думала я. Следом наша классная объявила, что учительница биологии уволилась. Эта добрая женщина ставила мне пятёрку по своему предмету, будто подавала милостыню. Заменять её вознамерился директор, который по образованию биолог, но долго не брал уроков. Это известие меня не особо тронуло. На фоне общего упадка моего настроения школа, как и всё остальное, волновала значительно меньше, чем прежде. Ну и что, если теперь этот строгий, нагоняющий страх мужчина будет вести предмет, который мне всё ещё предстоит сдавать? Ничего страшного, думала я. Всё будет по-прежнему, думала я. Я пыталась построить вокруг себя своеобразный кокон, абстрагироваться от окружающей действительности. Сохранить и пронести в себе остатки прежней цельности. Быть самой у себя, раз рядом со мной нет никого, кто бы мог поддержать. Но вышло из этого вовсе не то, что я ожидала. Серые и утомительные дни текли ужасно долго. День за днём, неделя за неделей — всё одно и то же, всё бессмысленно и глупо. Уже начался ноябрь. Ни разу не слышала, чтобы кто-либо называл этот месяц своим любимым. А мне он почти нравился. Он гармонировал с нашим унылым городком, для которого снег был слишком бел, а зелень и осенняя пестрота слишком ярки и вычурны. Вот тягучая монохромность самое то. Так и пошло: первый день, второй, третий… Голые деревья, промёрзшая бурая земля и печальное серое небо. Пробирающий до костей ветер и ужасная морозная сухость — дождя с середины октября не случалось. Хуже погоды не придумаешь. Как мне сиделось с новоиспеченным соседом по парте? Обычно мы с ним просто не разговаривали. А когда разговаривали, у Миши находился тысяча и один повод для недовольства: то я учебник забыла, то калькулятор не принесла и так далее. С одной стороны, его можно понять — он был на меня обижен. Возможно даже, за дело. Поэтому его нападки я принимала снисходительно, огрызаясь лишь изредка. В новом биологе мне не виделось ничего примечательного. Этот высокий мужчина лет сорока носил идеально отглаженный костюм и пристально оглядывал опоздавших поверх своих прозрачных очков. Спрашивал он по всей строгости, предъявляя кучу претензий и заставляя нас запоминать прорву правил. Как я к нему относилась? Я бы ответила никак, но, думаю, это было бы не совсем честно. Он вызывал во мне скорее отрицательные чувства своими вечными предубеждениями и едкими шутками. Как он относился ко мне? Опять же — никак. Вот так учебные месяцы в одиннадцатом классе и текли. Ничего выдающегося не происходило, а если и происходило где-то рядом, я сразу же решала, что меня это не касается и особо не обращала ни на что внимания. Пока однажды ближе к концу злосчастного ноября не случилось то, из-за чего всё и пошло под откос впоследствии. Я вернулась из школы и меня удивило, что родители уже были дома. Сразу, как только я вошла, меня поразила небывалая гнетущая тишина в квартире. Избавившись от верхней одежды, я не без опаски заглянула на кухню. Отец стоял у окна, мать сидела за столом, подперев щеку кулаком. Оба смотрели в никуда и молчали. Мне пришлось кашлянуть, чтобы вывести их из этого состояния. Передавать какие в точности выражения были использованы ими для сообщения мне скорбного известия, не имеет смысла. Важна суть — моя сестра. Её больше нет. Услышав это, я так опешила, что первые минут пять вообще не могла ничего выговорить. Но я не плакала, нет. Даже намёка на слёзы не было. Нас с сестрой никогда не связывали близкие отношения. Родители говорили, что она всегда считала нас чужими. Как и они её, собственно. Я же скорее была удивлена, чем расстроена. Удивлена даже не самим фактом её смерти, а реакцией родителей. Да, тёплых отношений у них с ней не было, но она их дочь, а они… Словом, больше её кончины их занимали долги, которые она оставила после себя. Да, кредиты не выплачены. Сумма огромная. Прописана она в нашей квартире, мы ближайшие родственники и здравствуйте, все вытекающие отсюда последствия. Теперь на их плечи легла задача выплачивать деньги в тысячу и один банк. Вот это их печалило намного сильней утраты первенца. На что досадовала я? Не знаю. Я ушла в свою комнату и плотно закрыла за собой дверь, чтобы переварить случившееся. Но в голову, как назло, не лезла ни одна систематизирующая мысль. Ничего в мозгу не раскладывалось по полочкам, и комок моих застывших чувств остановился где-то в районе солнечного сплетения, так и не добравшись до горла. В тот вечер я так и не села делать уроки. Меня хватило лишь на то, чтобы сидеть на кровати, молча уставившись в мглу за окном. Я щёлкала включателем на гирлянде, висевшей над моим столом. Она светилась весёлым золотистым светом и лампочки отражались в стекле. Её подарил мне на день рождения Миша. Он сказал тогда, что у меня глаза Бэмби, и это не звучало как комплимент. «Из-за них ты вечно выглядишь одновременно напуганной и заинтригованной. Но когда в них сверкают огоньки выглядит даже мило». Держу пари, в тот момент во мне не было ничего милого. Просто эта гирлянда меня немного успокаивала. Похороны — странная вещь. Особенно похороны моей сестры. Молодая девушка, такая ветреная и непокорная, с чёртиками в глазах — теперь просто труп. Бледная тень былого человека, смиренно почивающая на белом бархате гроба. На кладбище пришло мало народу: пара ближайших родственников, несколько коллег и друзей родителей. Они с расчётливой холодностью провожали покойницу в последний путь. Без слёз, без сожалений. Ни друзей, ни безутешного жениха, никого. Видно мою сестру никто не считал значимым человеком, раз прощались с ней, как с окончившимся отпуском. Вроде и обидно, ведь отпуск был приятным, но всё же терпимо и вполне приемлемо, мол, всему конец приходит. И окончание отпуска — отнюдь не самое страшное, что могло случиться. Похороны прошли, и все уже на следующий день забыли о том, что моя сестра существовала. Вернувшись в школу после двухдневной отлучки, я ни у кого не вызвала подозрений. Я даже не носила траур — надела свой обычный вельветовый сарафан и блузку в горошек. Мрачна и неразговорчива? Нормально. Я ведь такая и была всё последнее время. Однако биолог, на правах директора, всё же задержал меня после урока и, не глядя, продолжая заполнять журнал, деловито осведомился:  — Почему отсутствовала вчера?  — На похоронах была, — просто ответила я.  — На чьих? — он отвлёкся от журнала и посмотрел на меня поверх очков. Брр. Мурашки по коже от этого тяжелого взгляда.  — Сестры, — ответила я, без тени грусти. При внимательном взгляде могло бы показаться, что он удивлен, но старается этого не показывать. Он сохранил угрюмое и скептическое выражение лица и подал мне еле заметный знак, что я могу идти. Я шла домой и меня одолевали странные мысли. Последние несколько месяцев я жила, будто отгороженная от мира плотной тёмной занавеской — меня ничто не трогало, не удивляло, не интересовало. Но этот его взгляд, это его безразличие… покоробили меня? А почему нет? Не может же человек жить в добровольной изоляции, без сострадания и сочувствия. Если задуматься, выходит, что я почти всегда одна. С сестрой мы никогда не были подружками. Не слишком многочисленные друзья непроизвольно самоустранялись из моей жизни с течением времени. Исключение составляла, разве что, моя лучшая подруга. Впрочем, последний год её больше интересовало устройство собственной личной жизни, чем мои проблемы. Живя в одном доме, мы с мамой общались исключительно по поводу бытовых вопросов, а в последнее время вообще с избегали друг друга. Папа вспоминал о моём существовании только когда хвалил детей своих коллег, сетуя на мою бесталанность. Вот и всё?.. Я замкнулась в себе, меня многое печалило, но я научилась плотно скрывать это за отрастающей чёлкой и блуждающим взглядом. Не с кем поделиться, некому рассказать, не от кого услышать слова ободрения. Так и хотелось закричать на всю улицу словами старика Мармеладова: «Милостивый государь, милостивый государь, ведь надобно же, чтоб у всякого человека было хоть одно такое место, где бы и его пожалели!». Этот его вопль поразил меня, когда мы проходили «Преступление и наказание» на литературе. Кто мог знать, что он окажется так не абстрактно применим и к моей жизни? Жалость к себе. Как я её ненавижу. Она предвестник особенно чёрного периода моей тоски. Но почему меня так взбесило безразличие именно этого безразличного мне человека?