The Show Must Go On

      Столько раз поднимать глаза к пустым небесам, замирая под блеском слепых, тусклых звезд, и спрашивать: спрашивать, зачем рожден, зачем включился в эту безумную гонку за идеалом, зачем принимаю участие в этом идиотском шоу, все более и более напоминающем мне цирк уродов? Зачем? Но так ли теперь важны ответы, если уже настолько погряз в этой игре, что нет такого правила, которое позволит тебе выйти из нее невредимым и в своем уме?       Когда началась эта гонка? Когда мы впервые увидели друг друга? Когда один стал кумиром, а второй из друга превратился в еле заметную тень, на которую идол наступил, не разглядев под подошвами стоптанных кед трепыхающуюся тушку? А может, когда я впервые вонзил по рукоять нож в рыхлое тело своей пустоголовой жертвы? Она визжала, отбивалась, забрызгивая своей грязной кровью твой белый джемпер, который я стащил перед побегом. В эти минуты я с улыбкой-оскалом думал о том, что очерняю свою собственную святыню, свое божество. Купаю его в грязи, низвергая с чистых небес, и… приношу жертву своему кумиру. Это дело знатно повеселит тебя, правда? Кто-то скажет, что нельзя ненавидеть и любить одновременно. А я отвечу: «Можно. Можно желать до безумия, до дрожи во всем теле увидеть падение своего кумира на бренную землю с высот, но ощутить не долгожданный триумф, а желание поднять, отмыть и снова посадить на пьедестал, чтобы герой остался не попранным и чистым». Мы заигрались, Эл, и это шоу затянулось бесконечно, поглотило реальную жизнь и реальных нас. Я уже потерялся в безумном карнавале масок, грима и ролей. А ты?       А что ты? Ты всегда был сильнее. Нет, дело даже не в том, что ты бесконечно умен и талантлив. Просто не прогибаешься под мир: в отличие от меня, ты прогибаешь мир под себя. В этом ты свободен, даже когда играешь. Тебя не тяготит роль: когда она наскучит, ты просто сменишь маску и пойдешь дальше против всех законов и правил этого карнавала нашей жизни. А мне так не удается. В каждой своей маске я пленник этой чертовой роли, а не кукловод, каким всегда мечтал стать. Даже бросив вызов своему идолу, остаюсь марионеткой в театре жизни и театре смерти, становясь ее орудием для трех несчастных, которым не повезло уйти за кулисы жизни спокойно.       Но осталось совсем чуть-чуть, и я тоже получу тот желанный глоток свободы вместе с едким дымом, душащим легкие. Надо орать от боли, но я улыбаюсь, смеюсь, как сумасшедший, ведь моя игра достигла своей кульминации, и вот-вот все маски будут разбиты. Или сожжены, как вам угодно…       А из соседнего окна доносится старая песенка, которая подводит итог моему существованию в этой жалкой роли:

«Шоу должно продолжаться! Шоу должно продолжаться! Мое сердце разрывается изнутри, Мой грим, наверняка, течет, Но улыбка на моем лице остается!»

      И небеса, будто подчиняясь нелепому капризу противного голоса с записи, разрывают так тщательно проработанный сценарий, отведя мне новую роль – роль второго плана в этом безжалостном театре. Меня ухватили в полушаге от вожделенных кулис, из которых я мог насладиться своим триумфом, и вернули на подмостки, где, лежа на больничной койке, я шепчу полубезумно: «Шоу должно продолжаться, черт возьми! Шоу должно продолжаться!»