От ошибки до крика

Нанаба сделала глупость. Если можно, конечно, назвать глупостью то, от чего пальцы холодеют и подрагивают, и предметы выпадают из рук. Может, лучше сказать – ошибка? Ведь особенно страшны те ошибки, которые в полной мере осознаешь после, потом, когда уже не исправить. Даже если и не случилось ничего. В какой-то момент он стал её раздражать. Впрочем, она его тоже, это стало слишком заметно, да он и не скрывал. Наверное, самый тяжелый и самый длительный их кризис. Три года спустя с того момента, как они впервые по-настоящему соприкоснулись и не захотели больше разъединяться. Майк, кажется, стал придирчивее. Одергивал её из-за мелочей, без причины повышал голос, вечерами пропадал то у Эрвина, то у Ханджи, не каждый, но часто. И реже стал прикасаться. А ещё, несмотря на то, что уже совсем потеплело, второе одеяло, которое считалось у них зимним и стелилось поверх основного, не убрал, а стал укрываться им сам, оставив другое Нанабе. Так они перестали касаться друг друга даже ночами. Сначала неделю, потом и вторую. Нанаба признавалась себе, что только рада. А воспоминания о комнате, где они жили с Рене, стали такими светлыми. Ну хорошо ведь было, весело. Теперь она чаще присоединялась к ребятам вечерами, играла с Гергером в карты, помогала в лаборатории Моблиту, пару раз съездила с новеньким, переведенным из гарнизона лейтенантом, в город, просто было по пути. Майк ничего не сказал, что кольнуло только слегка. Безразлично ему, что поделаешь. Близилась вылазка, и работы прибавлялось с каждым днем, тут уж ясно, что не до глупостей. Хоть однажды, за три дня до экспедиции, Майк повернулся к Нанабе лицом, положил ладонь ей на оголенное плечо и осторожно погладил. Она сделала вид, что спит. И это было глупостью, и это было ошибкой, но не той. Тогда ещё можно было исправить. Три дня пролетели. В последние минуты перед выходом и Майк и Нанаба скрупулезно проверяли каждую застежку, каждый ремешок, с особой въедливой тщательностью. А когда всё было сделано и время подошло к той точке, когда пора было выйти и приступить к исполнению своего воинского долга, Майк подошел близко-близко и наклонился немного, осторожно, едва касаясь обеими ладонями узкой женской спины. Они всегда целовались перед выходом. По-настоящему, долго и страстно, глубоко, крепко обнимаясь, соприкасаясь всем телом, плотно прижимаясь к самым дорогим и любимым губам. Не прощались, нет, ни в коем случае, просто потом ведь долго нельзя же будет, при всех-то. Только когда вернутся, а это зачастую пару дней, а если повезет, то и больше. Нанаба плотно сжала губы и опустила голову. Ладони Майка, казалось, жгли даже сквозь форменную куртку, жарко и неприятно. И так слишком сильно хотелось на свежий воздух. Она вывернулась, ловко поднырнув под могучую мужскую руку, и вышла, поспешно прикрыв дверь. Титан был огромным. Не столько в высоту – всего-то метров восемь, сколько вширь. Даже Нанабе с её сильным и точным ударом, с глубоким, выработанным годами практики, разрезом, не удалось с первого раза добраться до уязвимого места. Выдернула большой кусок плоти, ошпарившись титаньей кровью, да не убила. Титан был жив и забился, задергался, подбросив разведчицу на прочных тросах. Она только и могла, что за него же держаться. Командир возник как всегда – из ниоткуда. Пнул её в сторону и, размахнувшись, добил титана. — Присоединяйся к Гергеру на правый фланг. Она кивнула, морщась от разъедающих глаза испарений: — Есть, сэр. Тринадцатый. Счетчик в её голове сработал автоматически. Не то чтобы Нанаба считала, просто запоминалось такое само по себе. Он спас её тринадцатый раз. Но и тогда она ещё не поняла. Хоть, прокручивая потом в памяти, думала, что именно тогда нужно было на секунду задержаться, хотя бы посмотреть ему в глаза, хотя бы короткое «прости» бросить. Но она просто выполнила приказ. На другой день их настиг девиант. Крупный, быстрый. Они окружили его, вцепились с трех сторон – майор и два капитана. Нанаба была впереди, отсекая чудовищу руки, одну по локоть, другую по запястье, и видела. Она отчетливо, как на ладони увидела, как командир Захариус пролетел, ещё не успев набрать максимальную скорость, и гигантские челюсти игриво щелкнули прямо перед его лицом. Этим до мелочей знакомым, напряженным, сосредоточенным в битве, красивым лицом. В сантиметрах. Как Майк оттолкнулся сапогами от зубов и взмыл, разворачиваясь в воздухе, и опустился, обрушивая смертельный удар на огромный затылок. Нанаба закричала. Ей ещё долго казалось, что кричит она вслух, срывая горло, разрывая связки. Оказалось, что нет. Оказалось, что собственный крик просто застыл в груди, не вырвавшись, зацепившись у самого выхода, и стоит в ушах. Громкий, дикий, отчаянный. Нанаба орала, собирая раненых, подбирая приводы. Она орала, следуя на лошади за командиром, обратно к стенам. Она орала, когда закрылись ворота за спиной. И она всё ещё орала в душе, когда, захлопнув за собой дверь их комнаты, вцепилась в Майка, прорвав окаменевшими пальцами тонкую футболку, и зарыдала в его широкую грудь. С тех пор и началось. Первый раз она напугала Майка спустя четыре дня. Он тряс её за плечи, пытаясь поскорее разбудить, а она хватала его мокрыми от пота ладонями за теплую шею и кричала, заливаясь слезами. Майк хотел было встать за стаканом воды, а она взвыла, ухватившись и прижавшись непослушным со сна телом. И бормотала что-то неразборчиво, заливая слезами его колючую щёку. Майк пожалел, утешил, долго гладил по волосам и шептал что-то утешительное. Такое бывает. Всех их мучают кошмары, все они беспокойно спят, часто зовут кого-то, особенно в первую неделю после вылазки. Пройдет. Второй раз Нанаба проснулась от крика сама, не сразу осознавая, что это её собственный крик. Майк тут же подскочил, отбросив одеяло, которое снова было у них одно на двоих, а зимнее покоилось на дне глубокого шкафа, и обхватил её крепко, прижимая лбом к своему плечу. — Чшш… Всё в порядке, ты дома. Я здесь. Всё хорошо. И нашептывал это, пока Нанаба не перестала всхлипывать, а потом поил, держа одной рукой стакан, а другой придерживая её стриженый затылок. Но по-настоящему Майк забеспокоился недели через две. Нанаба просыпалась с криками каждую ночь и цеплялась за него так, что на плечах уже не сходили царапины и синяки. Он очень старался. Заставлял её устать днем, нагружая работой, развлекал вечером, успокаивая после тяжелого дня приятной книгой или партией в шахматы. Он ласкал её перед сном, заставляя хрипло выстанывать его имя. И она должна была крепко и спокойно спать, но она кричала и просыпалась, всегда что-то сдавленно бормоча. Майк никак не мог разобрать, что именно. Майк сам испугался до слез на исходе третьей недели, когда она опять разбудила себя собственным криком и голосом глухим каким-то, совсем не её привычным и приятным голосом, заговорила едва-едва разборчиво: — Майк. Майк. Майк. — Что? Нанаба, девочка, я здесь, всё хорошо. Она всё бормотала безостановочно его имя и плакала, заходясь в истерике. А когда её тонкое и легкое тело стала бить крупная частая дрожь, Майк сам закричал: — Господи, Нанаба! – он схватил её за плечи и встряхнул так, что откинулась голова, разметав спутанные светлые волосы. – Да что с тобой творится?! Нанаба! Нанаба замолчала. Отняла от его плеч обе ладони и закрыла ими мокрое от слез лицо, всё тише и тише всхлипывая, пока… — Прости меня. — О чем ты? Дрожь утихла не полностью, но достаточно, чтобы нормально говорить. — Тогда я… я не поцеловала тебя. Прости. Майк, прости, пожалуйста. — И поэтому ты..? Из-за этого, Нанаба? Она закивала часто, не отнимая ладоней от лица. — Прости. Я такая дура. Господи, ты же мог… Он схватил её крепко, прижал, неловко оттирая слезы пальцами, чмокнул в мокрую щеку: — Глупая. Забудь. Всё же хорошо, я здесь. Живой. Всё в порядке, моя хорошая. — Прости. — Я не сержусь. Он был обижен тогда, да. Хотел даже догнать, прижать у стенки и поцеловать насильно, чтобы не нарушать их важный и обязательный ритуал, но прибежал Хеннинг, сказал, что пора выдвигаться, и не вышло как-то. Только до самого возвращения царапало в груди что-то тревожно и противно, до тех пор, пока не расцеловал её, рыдающую у него на груди, в ту первую минуту, когда они остались вдвоем после вылазки. — Я думала… Прости, я не знаю, что на меня нашло. Я никогда больше… Он погладил по узкой спине: — Тише. Ничего страшного, у всех бывает. Майк вроде бы даже читал, да и здравый смысл подсказывал, что у пар случаются такие периоды – охлаждения что ли, равнодушия. Это проходит. И у них прошло. Он даже не удивился, когда после этой вылазки возжелал свою Нанабу так же сильно, как в первый их раз, и любил её всё с тем же упоением, даже более сладким после этого глупого и никому не нужного кризиса. — Извини, ты из-за меня не высыпаешься. — Не говори так, теперь тебе будет легче. Я же всегда рядом. Ты помнишь? — Да. Нанаба уже не всхлипывала, только вздыхала глубоко и резко, устроив голову на любимом плече, и целовала крупную горячую ключицу, вдыхая теплый запах ночного пота. И Майк поглаживал её по затылку и тонкой шее, осторожно нюхая макушку, и чувствуя, как уходит горькая нотка страха из её легкого и весеннего запаха, а значит, теперь они будут спать спокойно и хорошо.