Не спускай курок

Она была необычайно глупа и наивна, что противоречило всему нашему обществу. Она любила спорить и отстаивать свою чётко придуманную позицию, которая, как мне казалось, была покрыта толстым слоем сахарной ваты. Она любила проводить свои вечера на небольшом балкончике, который отчим любезно соорудил специально для посиделок. Она любила петь, любила вставать раньше всех и со всех ног мчаться в лес, чтобы провести всё своё утро за наблюдениями.

***

Я просыпаюсь среди ночи с холодной испариной на лбу и всё ещё безумно колотящимся, грозящимся вырваться из груди сердцем. Оглянувшись вокруг, я понимаю, что мой сон в очередной раз оказался кошмаром: одеяло, которым мама бережно укрыла меня на ночь, лежит на полу, а ловец снов, который, кстати говоря, оказался бесполезным, упал на мою подушку. Я пытаюсь успокоиться, пытаюсь восстановить нормальный ритм дыхания, но полностью расслабиться мне не удаётся. Свет луны неотчётливо освещает комнатушку, и я, отдышавшись, принимаюсь искать вязаную кофту и пару старых, потрёпанных ботинок, до которых моя нога ещё не доросла, и, наверное, никогда не дорастёт. Найти мне ничего не удалось, поэтому я вылитаю из дома в своей странной, немного помятой ночнушке. Я не знаю, который час, но точно знаю, что до рассвета у меня ещё есть несколько часов. Приоткрываю дверь во двор, который зарос травой и сейчас выглядел заброшенным. Летняя ночь, несмотря на сильный ветер, тёплая, и я, идя босиком по влажной траве в лёгком ночном одеянии, совсем не чувствую холода. Лишь неприятное покалывание в пятках из-за неровной поверхности. Ночные прогулки были для меня редкостью, они случались лишь тогда, когда мне снились кошмары, а кошмары снились тогда, когда до жатвы оставались считанные часы. Нет, я боялась не жатвы. Хоть моё имя было вписано пять раз, мне было не страшно из-за мысли, что меня могут выбрать и мои дни будут сочтены. Я не боялась, что выберут моего младшего брата, или же кого-то из моих немногочисленных друзей. Я боюсь воспоминаний о том дне, когда выбрали его. Боюсь снова почувствовать то чувство опустошения, чувство, которое в наше время испытывают многие люди, потерявшие родных и близких. Он всегда говорил мне, что выбрать кого-то из нас не могу. Люди всегда думают, что беда обойдёт их стороной только потому, что они были самими собой, что у них была семья, что у них, возможно, были планы на будущее, до того момента, пока не выбрали его, а потом не объявили о его смерти. Самое страшное, что я с ним не попрощалась. Я пыталась сказать ему хотя бы слово на прощание, но он лишь усмехнулся и сказал, что прощаться ещё рано, что он обязательно вернётся победителем, а потом мы вместе посмеёмся над моей трусостью и над тем, каким испуганным было моё лицо в нашу последнюю встречу. Он мне пообещал, что расскажет всё о Капитолии, а может быть даже украдкой захватит для меня какую-нибудь вещицу, в качестве сувенира. Поэтому я, одурманенная обещаниями, лишь улыбнулась ему в знак того, что запомнила его обещания, а потом обернулась и ушла. Просто обернулась и ушла. Наверное, он такой меня и запомнил - уходящей от него навсегда. Когда сообщили о том, что погиб трибут из нашего дистрикта, я надеялась, что это будет девушка. Я её видела всего пару раз. Первый, когда её выбрали в трибуты, а второй, когда она сидела рядом с Цезарем на интервью. Она не внушала надежд на победу, многие думали, что первой из пары наших трибутов погибнет она. Но я, как и многие, ошиблась. Если верить слухам, он погиб, защищая какую-то маленькую девчушку из десятого. Он всегда мечтал погибнуть, как герой, чтобы потом люди смогли вспоминать его подвиг, а потом и возлагать к его памятнику цветы, памятника, конечно, ему не поставили, но я искренне надеюсь, что его мечта осуществилась. Может быть это эгоистично с моей стороны, но теперь я испытываю откровенную неприязнь к трибутам из десятого, особенно к маленьким девочкам. Я много думала о том, какой была его последняя мысль. Мой младший брат, Чарльз, часто спрашивал меня, о чём же он подумал перед смертью. Я всегда отвечала, что, возможно, он думал о своей семье, а может быть о своей девушке. Но в мои мысли всегда вкрадывалась робкая догадка, что он мог думать и обо мне. Например, вспоминать наши прогулки от школы до нашей улицы, а может быть о том, как когда-то довёл меня до слёз своей глуповатой шуткой, а может быть он, как и я, тайно испытывал что-то большее, чем дружба, и он жалел о том, что не смог мне всё рассказать. Но я такие догадки сразу отсеивала, во-первых потому, что у него всё-таки была девушка, а во-вторых потому, что я не считала себя особенной настолько, чтобы вспоминать обо мне перед гибелью. Позади слышится скрип дверерь, и я, успевшая за это время распластаться на траве, вскакиваю и оборачиваюсь. Брат с ещё красными ото сна глазами и растрёпанной копной волос направляется ко мне, с непониманием почёсывая затылок. Он слегка вздрагивает от внезапного лёгкого порыва ветра и, дойдя до меня, падает на землю, где пару мгновений назад лежала я. - И почему же на этот раз тебе не спится? - вскрикивает он и с укором глядит на меня. Я недоумеваю из-за внезапной вспышки злости Чарльза и, прождав несколько секунд, отвечаю: - Ты и сам всё прекрасно знаешь. Я сажусь рядом с ним и слегка приобнимаю младшего за плечи, он всё ещё косо поглядывает на меня, но вскоре успокаивается. - Конечно, я понимаю. Мне, между прочим, одиннадцать лет! Это была его фишка - в любой ситуации напоминать мне, что ему, оказывается, уже одиннадцать и я могу положиться на его достаточно взрослый разум. На самом деле для меня он всегда оставался назойливым младшим братом, но в такие минуты мне и правда казалось, что он один меня понимает. - Завтра жатва, - напоминает Чарльз, его голос предательски дрожит из-за нахлынувшей волны страха. - А вдруг на этот раз выберут меня? - Тебе одиннадцать! Трибутом могут стать только с двенадцати, - успокаиваю его я, но он всё ещё слегка напряжён. - Знаешь, что Капитолий любит внезапно выдумывать новые штуки? А вот что будет, если на этот раз они будут выбирать мальчиков от одиннадцати? На это я не знала, что ответить. С одной стороны, Чарльз был прав, мы можем ожидать всего, что угодно, но с другой я была уверена, что они не станут так менять правила. Ведь это не квартальная бойня. Хотя кто им запрещает вносить изменения? Капитолию наплевать на то, со скольки лет отбирать детей. Главное - зрелище. А убивать маленьких детей всегда интереснее, чем взрослых. Следующие несколько минут мы просидели молча, изредко поглядывая на друг друга и вздрагивая от наступающих холодов. Ближе к рассвету я отправила брата спать, и он, всячески убеждая меня, что совсем не хочет возвращаться ко сну, наконец сдался и переступил порог нашего дома. Я же осталась сидеть, наблюдая за небом и думая о том, какой же всё-таки была его последняя мысль.

***

Однажды мы с ним, убежав от родителей, нелегально пробрались в бар, который был расположен в небольшом подвальчике какого-то забытого Богом дома. Люди, сидящие за небольшими ветхими столами, искоса на нас поглядывали, но никто не осмеливался сказать, что нам здесь быть не положено, им всем просто было наплевать. Мы с ним кое-как пробрались к сооружению, похожему на барную стойку, и уже заказали себе какой-то неизвестный мне алкогольный напиток, как меня за руку поймала мать и с криками вывела из этого заведения. - Если ты, дорогуша, ещё хоть раз сунешься в такое место, то может больше оттуда не возвращаться! - кричала она всю дорогу до дома, а потом, обратившись к нему, добавила: А от тебя, Гарри, я вообще такого не ожидала. Мальчик из интеллигентной семьи! Я бы не сказала, что семья Гарри была интеллигентна, наверное, маме просто захотелось выставить меня на его фоне полнейшей идиоткой, которая пагубно влияет на своих друзей. После этого мать ещё долго не подпускала меня к Гарри, а Чарльзу запретила разговаривать со мной весь вечер. Мама всегда отличалась тем, что любила всех держать в своей железной хватке, а также преувеличивать незначительные мелочи. Наверное, из-за этого в нашей семье в основном и случались конфликты, несмотря на то, что мать утверждала, что во всём виновато моё развязное поведение и частые встречи с мои другом. Она вообще считала, что мы с Гарри ведём себя глупо, что из нашей дружбы не выйдет ничего, кроме как моих горьких слёз, но мы с ним пытались не обращать внимания на её мнение по этому поводу, списываю всё на излишнюю эмоциональность мамы. Маму я любила. Конечно, в ней была эта неприятная черта, которая мне не нравилась, но она продолжала оставаться моей матерью, продолжала заботиться обо мне, о моём брате, и даже об отце, который страдал от безработицы и маминых упрёков. Я тоже не считала правильным то, что в нашей семье основные доходы домой приносит мама, но, если верить отцу, в нашем седьмом дистрикте больше ценится умение обрабатывать древесину, нежели умение рисовать картинки, как бы мне эти картинки не нравились. Отец был художником, и его с молодости убеждали, что ему не прожить в достатке, рисуя картины, однако изредка находились покупатели, и тогда в нашем доме мама устраивала целый пир по этому поводу. Кроме хлеба и мяса на столе находился даже сахар - редкое для жителей дистриктов лакомство. Папа не разрешал нам сразу съедать всё, поэтому мы ещё неделю жили, питаясь как короли, а потом ждали продажи других отцовских картин. Впрочем, это случалось не часто, и большую часть нашей жизни мы голодали, как и остальные семьи. Иногда Гарри делился со мной своими запасами ягод, которые его отец добывал ему на охоте. Охота была запрещена, но глава семейства Стайлсов был готов на всё, чтобы прокормить свою семью, а заодно и меня. Я завидовала Гарри и втайне мечтала о таком же отце, но понимала, что я слишком люблю своего папу, чтобы так о нём думать, поэтому всячески пыталась искать минусы в отце Гарри. После того, как наш дистрикт потрясло известие о смерти младшего Стайлса, я папу Гарри не видела, поговаривали, что он не выходит из дома весь этот год, но я в это не верю, такой человек не мог так просто сдаться, в конце концов у Гарри была сестра, о которой тоже нужно было заботиться.

***

Утром мама застала меня спящей на траве, свернувшейся клубочком и бормотавшей что-то себе под нос. Разумеется она, недовольно фыркнув, быстро затащила меня в дом и, укрыв одеялом, начала изучать меня своим строгим взглядом. - Интересно, наверное, спать на улице, - задумчиво пробормотала мама. - Знаешь, если я ещё раз застану тебя, валяющейся на траве чуть ли не посреди ночи, тебя ждёт наказание! - Неужели Капитолий нас не достаточно наказал? - спрашиваю я, а когда уже понимаю, что говорить такое в день жатвы было ошибкой, мать уже округлила глаза, а потом с ужасом раскрыла рот. И тогда я подрываюсь с места и несусь в свою комнату, если, конечно, эту маленькую пыльную комнатушку можно в полной мере назвать моей комнатой. Серый цвет слегка ободранных стен безумно давит, пол поскрипывает, а кое-где видны трещины на потолке. В районе моей кровати творится полный бедлам из-за моей бурной ночки, а в углу красуется поржавевшая мышеловка. Я не обращаю внимания на то, что моё одеяло скинуто на пол, или на то, что окно распахнуто настежь, а из него доносится неприятный гул ветра. Я со всхлипом бросаюсь на кровать и зарываюсь носом в подушку, давая волю долгожданным слезам. Верю, что после недолгих рыданий станет легче, но понимаю, что мне стало только хуже. Занавеска, отделяющая мою комнату от остальных, с шелестом распахивается, и в комнату врывается отец, в недоумении размахивающий руками и кричащий, что я довела маму до слёз. Но когда он замечает моё распухшее от плохого сна и плача лицо, то смягчается и утешительно кладёт руку мне на колено, легонько поглаживая его. - Так расстроить маму нелегко, - усмехается папа. - Но ты понимаешь, что я не одобряю такой поступок? Это было грубо с твоей стороны, думаешь, она не волнуется за твою судьбу? Я молчу, пытаясь скрыться от внимательного взгляда отца, но он хватает меня за плечи, заставляя меня посмотреть ему прямо в глаза. - Всё это из-за того мальчика, да? - папа снижает голос до шёпота, мне кажется, что он задумался, но вскоре его взгляд снова фокусируется на мне. Я пытаюсь вырваться из его хватки, он оскорбил Гарри, назвав его мальчиком! Вскоре я прекращаю свои попытки ускользнуть из папиных цепких рук и начинаю гневно смотреть на него, показывая, что Гарри никакой не мальчик. Гарри мужчина, герой, но никак не мальчик! Я сама не заметила, как из глаз новым потоком хлынули слёзы. И тогда отец ослабляет хватку, прижимая меня к своей груди, успокаивающе поглаживая по спине и шепча мне в ухо слова, похожие на извинения. Вскоре уходит и отец, оставив меня совершенно одну наедине со своими мыслями о Гарри. Я уже не плачу, а просто лежу, не думая ни о чём и перебирая руками подол моей ночнушки. Потом в комнату врывается Чарльз и предупреждает, что мне пора бы начать готовиться к жатве. Впервые мне это говорит брат, а не мама. Я мысленно корю себя за то, что так сильно задела её чувства, но извиняться не собираюсь, надеясь, что у меня ещё будет шанс выяснить с ней отношения. Это был главная ошибка за всю мою сознательную жизнь, теперь я поняла, что в нашем мире лучше делать всё вовремя.

***

Когда мне исполнилось двенадцать лет и моё имя попало в список кандидатов на место трибута, Гарри уже было тринадцать. Он, как мне казалось тогда, был абсолютно спокоен на своей первой жатве, но Гарри всячески убеждал меня, что тоже волновался, что это нормально. Но я считала, что такой человек, как Гарри, просто не может бояться какой-то жатвы. В моих глазах он всегда был сильным и смелым, а мысль о том, что он волнуется также, как я, казалась абсурдом. Однажды Гарри спас меня от разъярённой соседской собаки, которая заразилась бешенством, что было не редкостью в наше время. Помню, как у меня только от одного вида этого пса затряслись ноги, но младший Стайлс без колебаний схватил собаку за ошейник и с силой отвёл от меня. Тогда я впервые узнала, что значит чувствовать себя в безопасности. Но чувство спокойствия покинуло меня во время жатвы в то мгновение, как нас с Гарри разделили. У меня подкашивались колени, ноги стали ватными, а к горлу подступала рвота. Потом мне внезапно стало холодно, слёзы предательски хлынули из глаз, а над моим ухом раздался злорадный смешок какой-то девчонки. И только когда Гарри после выбора трибутов нашёл меня в толпе, я снова почувствовала лёгкость. Он ещё долго шутил о том, какую испуганную гримасу я состроила, когда не сразу заметила его в толпе. Шутил по поводу моих маленьких хвостиков, по поводу моего мешковатого платья грязно-голубого цвета, но от этих насмешек мне становилось легче, ведь это были его насмешки.

***

Когда Чарльз второй раз предупреждает меня о скором начале жатвы, я всё ещё лежу на кровати с закрытыми глазами, свесив ноги, теребя край ночнушки, изредка дрожа от неприятного ветра, исходящего из всё ещё не закрытого окна. Наконец я заставляю себя встать и решить, что же делать с моей распухшей физиономией и красными глазами. Быстро умываюсь, потом также быстро пытаюсь помыться, что было проблематично, если взять за внимание почти полное отсутствие горячей воды. Наскоро собираю волосы в хвост и мечусь по комнате в поисках моего платья, которое мама заранее сшила мне на жатву. Я была готова в тот момент, когда папа, запыхавшись, врывается ко мне в комнату и суёт в руку маленькую квадратную коробочку. - Я совсем забыл! - вскрикивает он и накрывает соей ладонью мою. - Это музыкальная шкатулка твоей матери. Я привёл её в порядок, расписал крышку, надеюсь, она принесёт тебе удачу. Потом отец обнял меня и, окинув меня оценивающим взглядом, снисходительно улыбнулся. - Хорошо выглядишь, - крикнул он, уже уходя от меня. Я сунула вещицу в карман, не придав подарку отца никакого значения. Не верю в талисманы, они не приносят никому никакой пользы, хотя я допускала мысль, что я одна не поддаюсь их магии. Выхожу в прихожу и застаю нашу семью в полном составе: Чарльз, испуганно потирающий свои запястья, отец, пытающийся выдавить из себя что-то наподобие успокаивающей улыбки и, конечно, мать, которая всё ещё избегает моего взгляда. Мы направляемся к главной площади седьмого дистрикта, не говоря ни слова. Тишина нарушается только редкими вздохами Чарльза, вероятно, из-за волнения, из-за страха, из-за неизвестности, а, может быть, из-за накалённой обстановки между членами нашей семьи. По мере приближения к месту выбора трибутов, людей становится всё больше и больше. Оглядываясь, я замечаю, что в этом году вооружённые миротворцы следят за толпой с крыш домов, вероятно, такая чрезмерная охрана связана с небольшим инцидентом, который произошёл в прошлом году во втором дистрикте: мужчина, как потом оказалось, пытался протащить небольшую гранату ближе к миротворцам, окружающим сцену, конечно, мужчину больше никто не видел, но мне было весьма забавно наблюдать за тем, как маленький круглолицый дяденька, придерживая карман рукой, продвигается к сцене, а миротворцы, которые нечасто сталкивались с бунтом во втором дистрикте, пытались оттащить бедолагу подальше. Чувствую лёгкий толчок в плечо и мигом прихожу в себя. Вспоминая о событиях прошлых играх, становится тяжело дышать, а грудная клетка разрывается от быстрых ударов сердца. Когда мы наблюдали за выбором трибутов в прошлом году Гарри ещё был жив. Конечно, его уже выбрали на роль трибута, но он был жив. Он становился всё дальше от меня с каждой минутой, но он был жив. Руки трясутся, я могу поклясться, что чувствую, как в венах пульсирует кровь. Отец хватает меня за плечи и легонько встряхивает. Он стоит передо мной один, наверное, мама и Чарльз уже заняли место наблюдающих. - Ты в норме? - папа ободряюще улыбается. В ответ я качаю головой и отхожу от отца. Присутствовать должны все, поэтому стоит многих трудов протиснуться сквозь толпу и, отметившись у чиновников, попасть в свою возрастную группу. Старших, как меня, ставят впереди, младших - позади. Я оглядываюсь назад, глядя на двенадцатилетних мальчиков и девочек, прижавшихся от страха друг другу. Становится тошно от того, что в следующем году ряды младших пополнит Чарльз. Встряхиваю головой, чтобы избавиться от ужасающих мыслей, но в моём случае легче не становится. На сцене уже собрались все, кто должен был собраться: бывшие победители седьмого - два худеньких мужчины со впалыми щеками и распухшими глазами, несколько чиновников, мэр и всеми ненавистная Пандора - сопровождающая трибутов нашего дистрикта. Сегодня Пандора выглядит как никогда отвратительно: зелёный парик слегка съехал в сторону, показывал едва заметную седину её настоящих волос, наверное, ей самой надоели все эти ежедневные манипуляции с волосами, и она сегодня решила не заботиться о внешнем виде своих ненастоящих локонов. Впрочем, Пандора мне не нравилась в любом виде. Её брови стали тоньше с нашей последней встречи, нос, как мне показалось, изменил форму, на лбу появились несколько морщинок, а когда я заметила у неё на щеке мушку, то издала лёгкий смешок. Дальнейшие действия, происходящие на сцене, настолько предсказуемы, что я невольно задумываюсь о том, что буду делать после этой жатвы. Обычно мы с Гарри запирались в подвале его дома и обсуждали выбранных трибутов. Последний раз это было два года назад. Мысль о том, что трибутом могут выбрать меня, не посещала меня во время жатвы до смерти Гарри, но сейчас я чувствую то повисшее в воздухе напряжение, которое, наверное, чувствуют все вокруг. Раньше я не волновалась.

***

Несколько дней назад отец взял меня с собой в лес. Это было не запрещено для многих — большая часть населения седьмого трудится в лесах, но на отца, как и на меня, этот запрет действовал. Несмотря на это я пошла с ним. В последнее время он увлекался рисованием природы с натуры. Чарльза, жалобно просившего прихватить его с собой, мы не взяли, хоть он и топал ногами, выкрикивая, что ему уже одиннадцать. Всю дорогу папа молчал, изредка оглядывался, убеждаясь, что я иду за ним, иногда спотыкался, терял по дороге кисти. Темнело, сегодня отец решил выйти позже обычного. — Давай вернёмся, — предложила я. — Ты не хочешь провести время с отцом? — после минутной паузы ответил мне папа. — Хочу! — неожиданно громко сказала я, а потом, понизив голос, добавила: Но представь обратную дорогу, уже сейчас темнеет. Вдруг мы заблудимся? Или же нас кто-то найдёт... Я хотела добавить ещё парочку вариантов неблагоприятного развития событий, но отец меня прервал: — Раньше ты не была такой трусихой. Он был прав. Я действительно не была такой трусихой.

***

Я очнулась от размышлений только тогда, когда Пандора объявила об окончании фильма про могущество Капитолия. Парик она так и не поправила, мне даже показалось, что он стал свисать ещё больше, уже грозясь слететь совсем, но Пандору это не волновало, и она продолжала энергично размахивать головой, выкрикивая слова восхищения в сторону президента Сноу. К слову, он не был таким восхитительным. Первая капля дождя попала мне прямо по носу, поэтому я неожиданно подскочила. Подростки, стоящие рядом со мной, растерянно взглянули на меня, но уже через мгновение опять начали прислушиваться к ежегодной, неменяющейся речи Пандоры. Потом с неба упала ещё одна капля, еще одна, а под конец речи начался настоящий ливень. Кажется, никто не обратил на дождь никакого внимания потому, что на сцену уже выкалили круглые вазочки, с именами претендующих на роль трибутов. — Девушки, пропустим мальчиков вперёд! — улыбнувшись самой наигранной улыбкой, какая только могла быть, сказала Пандора, и , махнув рукой сторону одной вазы, немного выпрямила спину. Быстро просунув тоненькое запястье в вазочку, Пандора схватила маленький и идеально сложенный конвертик, повернулась к зрителям и начала невыносимо долго разворачивать его. Повисла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. Я могу поклясться, что слышала, как каждая капелька летит на землю. — Луис Томлинсон! — вскричала сопровождающая. — Я вас умоляю! — выкрикнул кто-то из толпы, — Я Луи! Просто Луи. Просто Луи подбежал к сцене и запрыгнул на неё так ловко, что мне на секунду показалось, что он просто взлетел в воздух. — Приветствуем нашего первого трибута, — после этих слов должны раздаваться аплодисменты, конечно, никто не аплодировал Пандора уже приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но Луи прервал её: — Дайте угадаю, — Луи на секунду притворился, что задумался, почесал подбородок, а затем продолжил: Черёд девушек, верно? — Луи слащаво улыбнулся. Пандора, сверкнув глазами в сторону эксцентричного трибута, подошла к другой вазочке, в которо среди прочих имён несколько раз было вписано и моё. Время тянулось неумолимо долго, наконец, когда мне стало казаться, что планета замедлила вращение, и Пандора будет разворачивать конверт бесконечно, сопровождающая воскликнула: — Хлоя Лонкастер! – и тогда я почувствовала, что мои ноги подкашиваются, я не могла стоять. Всё тело будто наполнили ватой. В ушах зазвенело, передо мной расступались люди, давая мне пройти. Кто-то толкнул меня в спину. Обернувшись, я увидела Грейс Далтон, девушку, с которой я однажды сидела за одной партой. Она с сожалением посмотрела на меня, а потом кивнула в сторону сцены и опять подтолкнула меня вперёд. Последнее, что я видела, было лицо Грейс Далтон, дувушки, с которой я однажды сидела за одной партой.