Если закрывать глаза

День сегодня неприятный; тоскливый. Затопленный Квартал весь разлился – расплакался, будто шлюха побитая; уродливая. На улицу так просто не сунешься – до кости проймет прохладцей да с носа закапает сразу. И с китобойни воняет чем-то неописуемым в словах. Поэтому сегодня Дауд пьет. С виски все лучше, чем без – это уж точно. А если закрыть глаза, то и вовсе можно вообразить, что ты не на жесткой койке, а беззаботно развалился на пышном голубом одеяле. Дауд не любит рефлексии так, как она любит его, поэтому проматывает все фатальные вопросы, когда из хорошеньких сказок самому себе остались только воспоминания, унесенные из особняка близ подстанции Мидроу. Так вот, одеяло. Дауд осушает стакан и наполняет его до середины. Последний раз, когда они пили дануолльский виски, Дауд запомнил Антона восхитительно злящимся на что-то, молотящим по спине тощими конечностями – это не может надоесть, – так, что в процессе даже по лицу залепил. Осталось на щеке гореть непозволительным знанием, как горячо может фонтанировать тивианский ученый. А потом – невыносимо, зараза – стонать в голос под руками, разминающими жалующиеся на образ жизни мышцы, вбивающими, вдавливающими в постель; Дауд крепко трахнул его после в самой животной позе, перехватив локтем поперек глотки. Всего потного, костистого, жилистого, желанного до какой-то позорной течки. Дауд резко втягивает ноздрями воздух. Стакан снова опустел как-то сам собой. Наверное, у него еще не стоит только из-за возраста; тем лучше – можно потянуть удовольствие от картин. И фотографическая память здесь только на руку. «На нее самую, да» - думает Дауд, расстегиваясь. Антон не слишком часто, но хорошо сосет; говорит, любит перемешивать вкус Дауда с бренди и сидром, но не с виски, нет, с виски было бы слишком горько, слишком крепко. «О, Дауд, ты же не в самом деле любой тени быстрей, любого клинка острей?» - гадко хохочет Антон и, кажется, не полностью прерывается даже когда заглатывает его член. У него было хорошее настроение в тот день – глубоко насаживается ртом; Дауд по-кошачьи жмурится и головкой чувствует его подрагивающее горло; смотрит, как кончик острого соколовского носа сминается о лобок, обильно покрытый коротко остриженными седеющими волосами, смотрит, как тот изогнулся, отставив зад в нежных синяках от пальцев Дауда, смотрит на одеяло, примятое проклятыми острыми-острыми коленями, – и где-то здесь хочет сойти с ума. Дауд зарывается пальцами в густые черные волосы на затылке – там; здесь же – остервенело дрочит себе. День настолько одинок, что он от скуки копирует манеру дрочить Антона, когда тот действительно возбужден; смешная такая немного, торопливая, но абсолютно уверенная вместе с тем; у него пальцы длинные, худые, жилистые, как он весь, и рука двигается не всегда удобно. Но Дауду нравится, и он отворачивает запястье, чтобы было чуть ломано, и водит кольцом из трех пальцев по горячему стволу. Хуевенькая такая замена, конечно, но если закрывать глаза… Из-за двери неловко звучит голос Томаса – это не мешает, уже вообще ничто не мешает, – «по нашим каналам дошло письмо, мастер Дауд». «Я проверял на безопасность лично, мастер Дауд». Тусклый конверт влетает под дверь и входит острым уголком прямо под подошву ботинка. Дауд медленно отводит ногу и приглядывается: никаких опознавательных знаков, разве что в углу – мелко и отрывисто значится «А.С.» Дауд как-то резко кончает – и уже не может сказать, от чего именно.