Его пальцы

      Стенки душевой кабинки запотели; исчерченные дорожками воды стёкла отчасти позволяли разглядеть, что внутри находится высокий, статный мужчина. Шум капель не стихал. Они летели вниз, расходились веером колких точек во все стороны, попадали на лицо, обрамлённое потемневшими волосами, которые легли на плечах покорной волной. Расслабленное выражение лица, сдержанная улыбка, два чёрных колечка пирсинга у уголков нижней губы. Спокойный взгляд голубовато-зелёных глаз.       Ханнес забыл о тёплой до тошноты воде, холоде стекла за спиной, неглубокой ране на плече... Погрузился в воспоминания.       Давайте будем честны: всем нам определённо знакомо состояние, в котором мы пропускаем свою остановку, проезжая на общественном транспорте, или, не увидев перед собой прохожего, сбиваем его с ног; начинаем вертеть ручку или что-то увлечённо рисовать на листе бумаги, на котором только что записали чей-то номер или адрес; сидим, смотря в одну точку, а внутри копошится одна мысль, которая требует усилия (смелости?), чтобы быть озвученной. Причины для него бывают совершенно разные, вплоть до отсутствия какого-либо повода, искры, которая заставляет воспламениться желание что-либо делать и действовать.       Это было летом, в дни, когда люди бежали по раскалённой мостовой к фонтанам, а воздух был сухим и тяжёлым, солнце бледным пятном выделялось на небе... Ни даты, ни года — лишь снова короткие волосы, покалывающие затылок, нещадно налаченные, снова влажная от недавнего пребывания в фонтане футболка, натирающие ноги кеды... Может, они и были бесконечными, эти дни, и Андреас оставался вечно его лучшим другом.       ...Они побежали к скамейке, распугали всех голубей, столпившихся на парковой дорожке сизо-коричневатой пернатой кляксой. Держались за руки и пили из одной бутылки, усевшись под раскидистым деревом. Голубоглазому пареньку с каштановыми волосами, еле достающими до плеч, лет девятнадцать. Хрупкий, худой, в протёртых джинсах и растянутой кофте, съехавшей с плеча, он больше походит на персонажа комикса. Будто сошёл с его страниц.       О, как он сокрушался потом, что с собой не было фотоаппарата. Даже в очередную бесснежную зиму, в которую они тоже были вместе — промокшие, счастливые. Всё так же предпочитали бег прогулке, и только брызги рассыпались следом по асфальту навстречу серому небу, рассыпающемуся моросящим дождём.       Конечно, потом это обернулось не самыми приятными последствиями, особенно для Худека. Провести неделю в постели с простудой — не самая радужная перспектива. Де Бюр, из принципа не приходивший с корзинкой апельсинов, скрашивал столь унылое времяпровождение своими выходками. Ханнес вспомнил, как притащил другу цветы, сорванные не где-нибудь, а на клумбе. Безумие, да и только. И бессонные ночи с зачитыванием отрывков из произведений Уайльда вместо колыбельной, и выпрошенные у знакомых лекарства, даже больничный, взятый на подработках ради того, чтобы проводить больше времени с этим чудаком.       Были и другие бессонные ночи — спустя два года — душные, стремительные, с распахнутыми настежь окнами. Вся эта шумная возня всё в той же постели, протестующие пружины матраса, пророненные вздохи, прикосновения... Поймай, если сумеешь, ускользающее мгновение, шуршащее, будто листы бумаги, исписанные, изорванные острием карандаша, прижимаемые к коленям ладонью. Зачёркнуто, зачёркнуто, скомкано. Руки дрожат.       «Люблю».       Снова ощущение, что всё это было так наивно и глупо, что во всём виновно бушующее чувство. Никакого прошедшего времени. До сих пор не угомонилось настойчивое желание видеть, чувствовать, быть.       Они изменились. Преобразился мир. Светлые волосы закрывают голубые глаза, старая одежда выброшена, прогулки неторопливы, поцелуи больше не осторожны. Мелкие разногласия привычны, не удивляют слабые пощёчины, слёзы — уже пройдено... Пронесено сквозь завесу лет с болью, слепыми вспышками гнева, обращёнными на самого себя, с переживаниями, запрятанными глубоко внутри.       Шум воды, наконец, замолк. Умолкла обида. Покрасневший надрез на плече перестал существовать. Де Бюр открыл дверь душевой, взял полотенце и подошёл к зеркалу.       — Скажи, как у тебя появились эти шрамы?       Он прижал ладонь к груди, закрыв болезненное напоминание, и почему-то засмеялся.       — Скажи... Откуда у тебя эти... Шрамы...       Он всегда избегал этой темы. Боялся, наверное, неосознанно. Чувствовал успокоение с рукой любимого человека на клейме прошлого. Замирал, когда пальцы Андреаса вскользь двигались по ожогу во время объятий, порой — во время близости... Часто. Потому, что это было позволено. Не осталось ничего личного, только «наше». Неделимое. Попытка что–то разорвать... Разбить, как Худек сегодня — флакон духов, запах которых назойливо напоминал о себе из кухни. Сейчас-то он наверняка успокоился. Возможно, даже без слов подойдет, а плеча коснутся его пальцы.       Нужно просто толкнуть дверь...