Вишенка

Лето, жара, каникулы в деревне, мне двенадцать лет. С соседкой ТаРи, моей ровесницей, и ее сестренкой МиКи хороним воробья. Усопший заботливо уложен в коробочку из-под бабушкиного аппарата для массажа ног, украшен цветами и обрывками фольги от шоколадки. Мы преисполнены скорби - по поводу кончины птички, и праведного гнева – по отношению к коту Бибибу, виновнику гибели. На самом деле никакой трагедии нет: ни я, ни Тари с МиКи не знали покойного при жизни, воробей – законный «трофей», отобранный у Бибибу. Рыжий кот прошмыгнул во двор, надеясь слопать там добычу, и был застигнут врасплох. Бибибу пристыдили и отшлепали в воспитательных целях, воробья решили проводить в последний путь с почестями – все равно заняться решительно нечем. Нет, конечно, можно пойти на речку искупаться. Но для этого нужно разрешение бабушки ТаРи и МиКи – пожилой аджумы-надзирателя, ни на шаг не пускающего нас дальше двора. Чтобы получить высокое дозволение побарахтаться в ближайшем водоеме, надо найти взрослого, который приглядывал бы за нами. Увы, все на работе, и мы вынуждены изнывать от жары и безделья, устраивая похороны воробью. Этак мы скоро комаров начнем на тот свет провожать… - ТаРи, ЕнЛин, МиКи! Где вы, девочки? КенСу пришел! – кричит бабушка с крыльца, где она обычно сидит после обеда и вынимает из вишни косточки, чтобы потом всю ночь варить варенье и угостить им нас с утра. КенСу! Я его терпеть не могу, но на данный момент он – наше спасение. Ему уже пятнадцать лет, и есть надежда, что с ним надзирательница отпустит нас на речку. Интересно: бабушка держит ТаРи с МиКи в ежовых рукавицах, увесистые шлепки по мягкому месту перепадают и мне за баловство. Но когда на пороге возникает КенСу, бабушка превращается в божий одуванчик. « КенСу то, КенСу се, может, пообедаешь с нами? Как здоровье мамы?» - тьфу, слушать противно. И за что его все любят? Ладно, неважно, лишь бы отпустили купаться. Похороны экстренно сворачиваются, в дверном проеме вырастает фигура КенСу. Он красивый паренек. Высокий, стройный, смуглый. Каштановые вихры во все стороны, пухлые губки-бантиком и глаза… Глаза у него просто девчоночьи: огромные, карие, в обрамлении густых изогнутых ресниц. Не глаза, а вишни… - Привет, малыши! Чем занимаемся? Ого, откуда столько цветов и перьев?! –КенСу возвышается над нами, уставив руки в боки. Ненавижу, когда он в таком настроении – насмешливый и дерзкий. ТаРи пунцовеет и лепечет: - Мы тут воробья хоронили… - Воробья? Ну вы даете! Хотя… Чего еще ожидать от такой малышни? –КенСу вовсю потешается над нами. – Я даже знаю, кто затеял похороны! У меня внутри все сжимается, сейчас случится страшное. Так и есть. -ЕнЛин, а что это ты притихла, как мышка? Ну, твоя идея? Что ты еще придумала? Может, лягушачью свадьбу? Или тараканью Олимпиаду? ТаРи с МиКи, предатели, хохочут так, что, кажется, вот-вот лопнут. А ведь еще пять минут назад укрывали покойного одеяльцем из бабушкиного носового платка. Как же я ненавижу этого КенСу! Выцарапать бы ему глазищи, укусить за ухо, надавать подзатыльников! Ну почему, почему он всегда издевается только надо мной? Гордо отвечаю: - КенСу, ты хоть и взрослый, но дурак. Я с тобой не разговариваю. И видеть тебя не хочу! Думаете, он обиделся? Засмеялся и придумал совершенно уж немыслимую по подлости идею насолить мне: - Не хочешь – не надо, дело твое. Ну, девочки, кто идет со мной на речку? Бабушку беру на себя, цепляйте на голову панамки. МиКи, не забудь мячик. Эти два предателя радостно завозились, кинулись переобувать кроссовки в пляжные шлепанцы и разыскивать мяч МиКи, а я надулась как мышь на крупу. Все, друзей не осталось, вокруг одни враги. КенСу, пользуясь моментом, повторяет излюбленную издевательскую шутку: -ЕнЛин, а я тебя люблю!.. Я не реагирую, зная, что сейчас последует мерзкое продолжение "...бить по голове кирпичом!" Но сегодня продолжение что-то запаздывает, КенСу сопит и смотрит исподлобья, а я чувствую, как пылают щеки. И тут вбегает МиКи, победоносно размахивая найденным мячом. КенСу удаляется, я торжествую. Ага, не успел сказать про «по голове кирпичом!» Или не захотел?.. Процессия толпится у крыльца, на котором восседаем мы с бабушкой. Раздаются последние наставления: - КенСу~я, ты повнимательней смотри за МиКи. Она у нас еще несмышленыш, если не позвать вовремя на берег – будет купаться до посинения. КенСу щурится на солнце, покорно кивает и чуть ли не приседает в реверансе перед бабушкой: -Бабушка, да вы не волнуйтесь, все будет в порядке. ЕнЛин, а ты чего сидишь? Особое приглашение требуется? Вот он, сладкий миг мести! Сейчас ты пожалеешь, что смеялся над воробьиными похоронами. - А я не пойду с вами, я с бабушкой останусь. У нашей надзирательницы, не готовой к такому обороту, отвисает челюсть, а ТаРи, до этого пританцовывавшая с резиновым кругом под мышкой, каменеет – не перегрелась ли подружка часом на солнышке? Отказаться от похода на речку – это ж какой глупой надо быть? КенСу обескуражен, мне и самой, ой как, хочется сорваться с невыносимо горячей лавочки и пойти с ними. Но уступить КенСу – никогда, сижу как приклеенная. Паренек пожимает плечами, процессия удаляется. Бабушку клонит в сон. - Бабуля! Ты спишь? - Нет, деточка, разве что вздремнула минутку. - Бабуль, а почему ты такая ласковая с КенСу? - А ты чего спрашиваешь? Никак влюбилась? - Вот еще… Нужен он мне, как собаке пятая нога! - Влюбилась, а как иначе… ТаРи моя аж расцветает, как видит его. А он все вокруг тебя вьется. Хороший он мальчишка, добрый. Надо ж, как не повезло, сколько горя ему выпало. Мамка больная, отец – так, не отец, а одно название, не живет с ними. - А что с ними такое? Ну, бабуля, расскажи! – начинаю ныть, и сонная надзирательница сдается: - ГаИн, мама КенСу, всегда в школе скромная была. Никуда не ходила, с мальчишками не дружила. Школа - библиотека и домой. Никто с ней не дружил, а все потому, что еще в детстве заболела она, а простуда дала осложнение. Как школу закончила, так замуж вышла. Только мужик ей дурной попался, злой. Видел же, что не Мисс Вселенную в жены берет, чего бесился? Первый год прожили они нормально, как семья, а как КенСу родился, так и началось. Бил муж ГаИн, как сидорову козу. Все в деревне его осуждали, а он побагровеет и орет: «Дура она никчемная, уму-разуму ее учить надо!» Научил, злодей. Как-то раз снова затеял свои уроки, ударил по спине, а ГаИн, увернулась, да неловко. Поскользнулась, упала.… Видать, сильно приложилась – ноги у нее отнялись. Вот уж лет восемь не встает она… - Ой, а как же КенСу? Кто с ним уроки делает и обед ему готовит? Кто в школу его собирает? - Да бабушка с дедушкой и заменили ему мамку. Души в нем не чают, и немудрено: добрый парнишка, в ГаИн, да и смышленый. А как ГаИн любит своего сыночка! Уж он и покормит ее, и расчесаться-одеться поможет. Она его Вишенкой зовет – видела, глазищи какие у парня? А в прошлом году он работать начал, втихаря от бабушки с дедушкой. Говорит, будет деньги копить, купит матери аппарат специальный, на ноги ее поставит. Так что не обижай его, много ли он доброго в жизни видел? А то, что дразнит-задирает он тебя - так любит же! По-другому сказать не умеет, да и стесняется. Наша троица возвращается после купания. ТаРи и МиКи искрятся от радости, КенСу всем видом изображает безразличие. Проголодавшихся сестричек бабушка уводит в дом – переодевать к ужину, я выношу кружки с молоком и свежеиспеченные булочки с вишней. КенСу делает глоток и, облизывая белые усики над верхней губой, хитро улыбается: - ЕнЛин, мы не договорили! Я тебя люблю… И чтобы мерзкое продолжение больше никогда не прозвучало, я играю на опережение: - А я знаю, Вишенка… И я тебя люблю. Молчим, глядя глаза в глаза. Оба не выдерживаем и хохочем, расплескивая молоко из кружки на землю. Он тихо спрашивает: - А на речку завтра пойдешь с нами? - Да… Набравшись смелости, выдыхает: - А дружить со мной будешь? - Да, Вишенка. А ты плавать меня научишь?! - Конечно, научу! Не все ж тебе воробьев хоронить! Вот ненавижу, когда он в таком настроении – дерзкий и насмешливый…