Французские сладости

      — Он забрал их с собой.       — Что?!       Смешно, но надо же было Америке прийти незванно-нежданно, но как раз вовремя. Франциск уже успел наскучить своим визитом и изрядно утомить. Предложенный им черный десертный шоколад к чаю явно был с сюрпризом; я судил по поведению Бонфуа, который так и стремился познакомить его поближе с моими губами.       — Конфеты. Мальчишка ими соблазнился, он забрал коробку.       — Что! — голос в трубке был ошарашен и возмущен. — Ты позволил ему забрать мой подарок! Это же шоколад высшего сорта! По моей лучшей личной секретной рецептуре!       Ага. Знаем мы ваши секретные ингредиенты. Кто-то приворотные зелья готовит, кто поромантичнее; а такие прожженные циники, как Франциск, только проверенные медициной зелья наркотические.       — Ты должен немедленно их вернуть!       — Тебе надо, ты и возвращай! — надменно и сладко зеваю, — а я спать собирался.       Как же удачно, что Джонс убежал почти сразу после ухода Франциска. Сил на сегодня почти не осталось.       — Ты!.. — Франция обиженно выдохнул в трубку, я даже представил, как досадливо впились его белые отманюкюренные пальчики в блестящий металл сотового. — Ну как хочешь! Спи, mon ami.       Щелчок. В динамике быстрые гудки. Я слушаю их, не отрывая лакированную массивную трубку от своей щеки. Стационарный телефон с длинным гибким проводом-пружиной, атрибут старины, пережиток архаичного прошлого, которым я так дорожу, строг в своём очаровательном лишенном излишеств дизайне. Прекрасно вписывается в обстановку, подходя по характеру и по настроению.       Положив трубку на рычаг, я уткнулся подбородком в сложенные на столе руки и безразлично стал разглядывать лежащую прямо передо мной красную коробку для конфет, подбитую золотыми буквами и голубыми лентами с белой каймой. Символично: алый, белый, синий; Франциск не просто так подбирал. Цвета и его, и моего флага. Впрочем, и Америки тоже… в общем, пользуется спросом в мире.       Нашел дурака! После такой реакции я окончательно убедился, что угощаться данной сладостью себе дороже.       Тихо стучала стрелка часов, мешал воздух маятник на цепи. Усталость брала своё, налитое свинцом тело не желало шевелиться, глаза закрывались. Я не заметил, как уснул, прямо на столе, на своих сложенных полочкой руках, перед раскрытой коробкой этих дорогущих конфет. Таких соблазнительных и таких опасных.       Не знаю, сколько времени прошло до моего столь неприятного пробуждения.        — …эй-ей! Хэй! Ааа~нглия~! Герой вернулся! Эй! Проснись! — резкий американский голос, раздражающий, будто когтем по железу, отвратительно жизнерадостный — попробуй под такой поспать спокойно. Притворяться бесполезно, всё равно не уйдёт; чертыхнувшись одними губами, продираю глаза и потягиваюсь. Тело слегка затекло. Приятно. Прямо напротив, нагло усевшись своим независимым задом на стол, сидел Америка, яро жестикулируя у меня перед носом рукой и что-то неразборчиво говоря. Опять с набитым ртом, ага.       Ну что ему опять от меня надо?       — Эй, старшенький! У тебя в пол-лица отпечаток от вязаного свитера. Тебе идет, знаешь?       Ну да, сейчас в Лондоне не май месяц, утепляемся, как можем. Я потер лицо ладонью, прекрасно осознавая, что толку от этого будет ноль.       Альфред бросил в рот ещё одну конфету. Один вид этого действа заставил лихорадочно вздрогнуть и похолодеть до костей. Сонливости будто и не бывало! Открываю рот, но голос наглухо застрял в легких.       Вскакиваю резко, хватаю красный коробок, захлопывая, но тут же вновь открывая, оценивая глобальность проблемы. Прожорливое животное: я не досчитался трех конфет!       Меня охватила злость. Что ж такое-то!       Гневно хватаю Америку за его галстук-бабочку и притягиваю к себе.       — Выплюнь! Немедленно! — пропавший на долю секунды голос вырвался криком. — Быстро!       — Что?! — чисто сказал Америка, перед этим показательно так сглотнув. — Что случилось?       — Ии… — я чуть не заплакал, — издеваешься?!       В ясных синих глазах растерянность. Я смотрю на него в упор, и пугаю этим, он чувствует, что что-то натворил, но не понимает. А я не знаю, что теперь делать.       Что, черт возьми, делать?!       — Дубина! Быстро в душ! Контрастный.       Уж это-то вытравит из него всю дурь.       — Эй! Ты чего? Совсем уже крышей поехал на фоне этих своих единорогов. Эльфы тебе мозг окончательно оккупировали.       — Не тронь единорогов! Забодают! — Достали уже его подколки; ну уж если не верит, то пусть хотя бы не издевается!       — Не хочу я в душ. Я ещё конфету хочу. Верни коробку.       Чувствую, что на лбу жилка запульсировала, а лицо накрыла тень. Сжав кулаки, я монотонно, едва сдерживаясь, говорю этому идиоту почти шипя:       — Нет, не душ… унитаз… и немедленно.       Наклонить ничего не понимающего Америку над унитазом было не просто, но благодаря испытываемому тому шоку от происходящего мне это удалось.       — Пальцы в рот и вперёд.       — Да зачем же? Я хорошо себя чувствую!       Ну что он всегда как ребёнок?!       — Помолчи! Сколько раз я просил не трогать ничего в моем доме без моего позволения! Эти конфеты испорчены.       — Ничего подобного. Это свежий шоколад, очень качественный. Франциск его только сегодня при… нёс…       Америка замолчал. Вот именно — Франция — печатными буквами было написано у него на лице понимание ситуации.       — Франция, — выдохнул он пораженно, и дернулся, стряхивая себя мою руку, резко поднимаясь и прижимая меня спиной к стене       — Что? — глупый тихий вопрос, но в голову мне ничего более не пришло.       — Англия? — в небесно синих глазах Америки что-то неуловимо менялось.       Что, теперь в города играть будем?       — Америка? — вызывающе переспросил я, еще силясь сохранить своё раздражение в глубине сознания. Он подавился моим ядом, огорчился, явно, но смирился. Тем более, что силы его покидали. Америка опустился передо мной на колени, обив руками меня за талию, и всё так же властно прижимая к стене. Пальцы свои запустил мне под свитер, я поперхнулся от такой наглости. Сердце бешено стукнуло.       — Америка!!!       Раздражение сменилось паникой.       — Артур. Я странно себя чувствую. Я… мне жарко. — Америка уткнулся лбом в мой живот и по-детски закрылся руками. — Арти. Я, кажется, ослаб, мне плохо… мне странно.       Кажется, опоздали. Я потянулся рукой к блондинистой голове, но Америка отреагировал на это неожиданно бурно, чуть не вскрикнув, боязливо отшатнулся.       — Что? — спрашиваю, не понимая, чем мог вызвать такое отношение.       — Ты… ты… — Джонс смолк, потупив взгляд. Редко случалось, чтоб ему не хватало слов.       — Пошли, я отведу тебя в душ. Всё пройдет…       Проявлять к нему участие? Да разве он не заслужил все эти неприятности?!       Ну ладно — он, но я-то тут причем? Франция, ублюдок, всё твоя вина, ты мне за это ещё ответишь.       Америка принял протянутую руку и поднялся, опираясь на неё, но тут же всем весом навалился на меня, стиснув в объятиях.       — Аааа-ааа-англии-и-я-аа, — простонал он, — я не хочу в душ. Я хочу… я хочу… я это хочу.       И в подтверждение своих слов, для убедительности или чтоб я точно понял, о чем это он — он поцеловал меня в шею, чуть отодвинув высокий воротник, опалил дыханием и, провел языком до уха, оставляя горячий влажный след. А ниже поясницы я ощутил его руку — она скользнула туда, что даже сказать неприлично. Тут уж имбецилом надо быть, чтобы не понять, что за «это» хочет Америка.       И в ответ на его действия рождались совсем-совсем не братские чувства.       Я пораженно замер, оцепенел, отчего Джонс осмелел, запустил руку под свитер и рубашку, прижимаясь всем телом и уже несдержанно целуя в открытую шею над высоким воротником. Испытывал я противоречивые чувства, и не понимал, как должен поступить: как правильно, или как хочется.       — Артууур~ — прохныкал он, не получая ответа.       Ноги снова не удержали американца, и он опустился на колени, но не растерялся, задрал повыше мою одежду, поцеловал меня в обнажившийся живот, запуская пальцы под ремень.       — Ну не здесь же! — опомнился я.       Хотя, это даже не «опомнился», это скорее «согласился». Смириться со своими желаниями и вековыми обидами нелегко, но сейчас все мои принципы актуальными не казались, стали хрупкими, будто лед, и разбились от одного внезапного порыва.       Я даже устыдился, и наконец-то покраснел…       Действительно, пусть туалетная комната в британском особняке и была образцом чистоты, ухоженности и санитария в ней была на высоте, но ведь совсем рядом добротная дубовая кровать со всеми удобствами.       — Пойдем, Ал…       Америка поднял на меня свой взор, недоверие и сомнение отражалось в нем. Мне надо чем-то подтвердить свои слова? Но я даже улыбки из себя выдавить не смог, хотя… Разве моё горящее краской лицо не лучшее доказательство?       Он пристально изучал меня, читал эмоции на моём лице, от чего я краснел всё больше. Изумлено дернулись его брови, прошла секунда, после его лицо засияло неудержимой радостью.       — Что?! Правда?! — в глазах мелькнуло странное самодовольное торжество, но мне наверняка показалось за бликом стекол очков.       Он подскочил и обнял меня за шею, перенеся на меня почти весь свой вес. Тяжелый, от неожиданности чуть ли не падаю. Хотя есть проблема серьёзнее.       — Ал… задушишь…       — Ха-ха-ха-ха!!! — Альфред своего счастья сдержать не может.       Придурок. Я всё же не выдерживаю его, и мы падаем на пол. Тц. Америка оказывается в стратегически выгодном положении — сверху.       — Упс… — выдохнул он мне в ухо, волосы его свисали до самого моего лица, касаясь и приятно щекоча.       Оценив шутку случая, он тут же задрал мне свитер.       — Сними уже его, он мерзкий и колючий. Разве тебе не жарко?       Жарко. Действительно, жарко!       Стянув с меня свитер, наглец соизволил расстегивать мне пуговицы на рубашке. А второй рукой уже поглаживая коленку.       Тц.       — Ал! Не здесь, я же сказал! Слезь с меня.       — А где? — он послушался, и, ухватив за воротник, помог принять сидячее положение, потянув на себя.       — Ты не помнишь, где у меня спальня?       Лицо озарила геройская улыбка, в глазах — ликование.       — Знаю!!!       Он бодро вскочил и, прихватив меня, взвалил к себе на руки, подняв с пола, как невесомую девчонку. Я обхватил его руками за шею, опасаясь, что тот вновь рухнет. Я не понимал, откуда в нем взялось столько энергии.       Вот на этом месте надо было задуматься.       Не хотелось…       — Уронишь же, — пискнул я, когда Америка пинком открыл дверь.       — Ни за что! — усмехнулся тот, облизывая губы.       Ой, кажется, я понял, что он замыслил. Пытаюсь успеть отстраниться, но он быстрый, прижимается губами и целует.       И все несётся перед глазами. ~       Когда я вернулся в холл, там уже сидел Альфред, пил мой чай (который терпеть не мог, и хаял при любой возможности) и ел мой шоколад, от понимания этого я встал столбом. Он опять объедался теми самыми злосчастными конфетами.       — Что ты делаешь?!       — А что такое? Ты их всё равно выкинуть собрался.       — Ты идиот!       — Не-а. Знаешь, почему я вернулся? Франциск мне позвонил, попросил, чтобы я доказал тебе, что его подарок съедобный. Боялся, что ты его в унитаз спустишь.       А я так надеялся, что он не решится открыть мне глаза.       — Вот только не говори, что купился, что не распознал мой обман. Я ж так откровенно спалился, дотащив тебя на руках до кровати.       Конечно же, следующим, что он увидел была захлопывающаяся перед его носом моя входная дверь.       А то я не понял.       Надо срочно сказать кое-кому пару ласковых. Хватаю трубку телефона.       — Ты, волосатая винохлебка, я тебе ещё отомщу.       — За что?       — За презент твой.       — Постой, это же самые обычные конфеты. Разве Америка тебе не сказал?       — Идиот!!! Нашел кому доверить! Ты…ты… идиот ты…       Бросаю трубку, так, что у него, наверняка, уши заложило. Осознание этого факта доставляет удовольствие.       Так ему, идиоту.       Да и я не лучше…       А конфеты вкусные.