Sonne

- У вас десять минут, - голос холодный, четкий, будто солдата, а не медсестры. Почти без акцента, но слышно, как она буквально ненавидит слова, которые ей приходится произносить - мне даже неловко становится, я сразу вспоминаю, где я и, самое главное, кто я. Здесь таким нужно низко держать голову. В больничной палате душно, а там, на улице, за закрытым окном, уже распускается сирень и ее пышные грозди так и прижимаются к пыльному стеклу, будто каждый из четырех лепестков любопытно заглядывает внутрь. Я предусмотрительно сорвал одну небольшую веточку и положил на стол в углу: по комнате разнесся аромат, но нежные соцветия поникли, опустили лепестки: мечта оказалась не такой привлекательной, да? Палата и правда была очень неуютная. На узкой койке, которая в этой комнате единственная, лежит Йоганн, все еще мой Йоганн - до тех пор, пока он не откроет глаза и не напомнит в который раз, чтобы я называл его Сашей. Я, конечно, сказал бы, что все не могу привыкнуть, а на самом деле я просто не хочу называть его как-то иначе. Но он крепко спит, неподвижно лежа на спине и глубоко дыша, и я совсем не хочу его будить. - Здравствуй, Йоганн. Сложно в последний раз произносить "здравствуй". Я будто бы открываю скобки, начинаю писать примечание, своеобразный эпилог, который должен послужить итогом всему - последней строчкой, после которой ничего нельзя уже будет стереть, скорректировать предыдущие главы; после которого надо бы уже поставить точку, закрыть тетрадь и положить ее в нижний ящик стола, чтобы не вспоминать обо всем этом, потому что потом можно будет только разорвать эти чертовы листы. И между нами будет звенеть молчание в виде почти двух тысяч километров телефонных проводов, которые навряд ли свяжут когда-нибудь две конечных точки внезапным звонком. Я отодвигаю край одеяла, совсем немного, вдруг испугавшись увидеть непривычно бледную тонкую руку; сажусь рядом, вымученно улыбаясь. - Я раньше столько всего тебе хотел сказать, а теперь вот не знаю. Не знаю, нужно ли, потому что я тебе всегда все рассказывал, а получилось, что исповедовался я перед механизмом - очень умным механизмом, который заранее знал ответы на все мои фразы. Я знаю, тебе было в тысячу раз тяжелее, чем мне - ты бы рад был, наверное, умереть там, за них? Умереть, зная, что свою работу ты выполнил. Ведь тебе больше ничего не нужно было, ничего не интересно, да, Йоганн? А я ведь, знаешь, так надеялся, что ты, все рассказав мне, станешь другим, не таким холодным - ты ведь боялся, скажи, боялся меня? Того, что я доставлю тебе неприятности - поэтому тебе нужно было меня отталкивать, следить, чтобы я ни на шаг не подошел ближе дозволенного, а я и не смел... А вот теперь смею, слышишь! - я хватаю руку Йоганна, прижимаю к груди. - Только ты один, наверное, не замечал, что я люблю тебя - почему ты, такой умный и идеальный, не понимал этого?! - я поцеловал тыльную сторону руки, медленно - пальцы, затем запястья. - Давай, не притворяйся, ты ведь меня слышишь! А, может быть, ты и знал, просто тебе было все равно.. Ну что ты молчишь, теперь же можно все рассказать? Йоганн-Йоганн... - я в ужасе отпустил прохладную руку, та безвольно упала на покрывало. Я на секунду испугался, что Йоганн уже никогда не очнется, что он мертв, но слабый пульс на запястье выдавал в нем жизнь. Сердце сильно стучало - я не знал, что еще сказать и к кому теперь обращаться. - Время закончилось, покиньте палату! - строгий женский голос развеял мои метания. Я посмотрел на часы - прошло только восемь минут, но спорить не хотелось. Я разговаривал все это время с другим человеком, а видел все равно своего Йоганна. За это короткое время, что я провел в палате, я будто еще одну жизнь прожил - новую жизнь, без вранья и недомолвок. Но что такое восемь минут? Это много, это очень много. Например, восемь минут люди будут видеть свет потухшего солнца, последние лучи которого дойдут до нас , преодолевая безвоздушное идеально-холодное пространство, а потом все погрузится в темноту. Целых восемь минут мы будем думать, что наше привычное солнце еще там, на небосклоне, хотя оно будет уже мертво. Я встал с кровати, щеки мои пылали от стыда - нет, не из-за того, что я произнес сейчас все это, а от того, что не сделал это раньше. Посмотрел на Йоганна - строгое, будто высеченное из камня лицо, было спокойно и равнодушно. Тишина вокруг стояла такая, что я слышал, как бьется между стекол муха, пытаясь выбраться из ловушки, в которую сама себя загнала. - Я бы все это променял на один день войны. Когда я выхожу, то не вижу уже, как Александр Белов открывает глаза и медленно подносит руку к лицу.