Дуэль

Генрих и сам не заметил, как это произошло. Просто однажды, гуляя с Йоганном по городу, выйдя на мост и облокотившись на перила, он неожиданно для себя заметил, что ловит каждое слово друга, следит жадно за каждым движением, и сам говорит без умолку все, что только взбредет в голову, будто был не офицером СС, а доверчивым школьником. Йоганн всегда был каким-то другим: искренним и, что самое важное, он умел дружить, был всегда неизменно добр и отзывчив. И эти качества полностью покорили Генриха, он не замечал за Вайсом никаких недостатков: и если то, что он считал того идеальным нацистом, пугало, то, что для него тот был идеальным человеком, заставляло чувствовать почти влюбленность. И это чувство все ширилось, развивалось, а Йоганн был по-прежнему отстраненно-любезен. Генрих стал пить и каждый вечер, который он проводил не с Йоганном, заливал алкоголем: со случайными знакомыми или в одиночку. Это напоминало какое-то странное противостояние: Генрих подходил к Вайсу все ближе, а тот отходил от него ровно на столько же. В один из вечеров Генрих сидел в баре, уже прилично выпив; напротив расположился один из его еще пока сохранившихся старых приятелей, Фриц Геккель, и только подливал шнапс в стаканы: ему доставляло удовольствие то, что блистательный Шварцкопф, которому всегда все так легко доставалось, опускался сейчас на дно, и он был рад принять в этом участие. - Фриц, я тебе скажу кое-что, потому что больше не могу молчать, мне нужно, чтобы кто-нибудь обязательно знал, - решился Генрих, пьяными глазами глядя на знакомого. - Только не смейся. Я влюблен. - О, наконец-то! И в кого же? - усмехнулся Геккель. - Ты только никому не рассказывай, - Генрих наклонился к его уху. - В Вайса. Фриц рассмеялся, оттолкнул от себя Шварцкопфа. - Это тот серьезный молодой человек? Я и так заметил, что ты за ним увиваешься! - Правда? - Генрих покраснел смущенно. - Да. Однако, мне тебя жаль. Ты многое не замечаешь за своими розовыми очками. Вот к примеру, он рассказывает что-то о себе? - спросил Геккель, прищурившись. - Делится своими планами? - Да... Редко, - Генрих опустил голову, вдруг задумавшись. - Ты хоть раз был у него в гостях? Генрих молча покачал головой. - Он хоть раз просил расплатиться за него в кафе или отвезти домой на такси?.. - и, увидев горящие галаза Генриха, лениво добавил: - Брось, у тебя все друзья такие. Ты и за меня сегодня заплатишь, правда, Генрих? - он приобнял Шварцкопфа, который готов был, казалось, вот-вот разрыдаться, за плечи. - Он странный, очень странный. Советую повнимательнее приглядеться к твоему Вайсу. Не удивлюсь, если он шпион. Везде все выпытывает, любезен до тошноты - не странно, нет? А, прости, ты же влюблен... - Стой! - вдруг воскликнул Шварцкопф, вскинув голову. - Ты правда так думаешь?.. Насчет шпиона? - Я почти уверен, - кивнул Геккель. - Проверь его. Не будь таким наивным, это не тот человек, который способен на чувства. Я хорошо в этом разбираюсь. И в сердце Генриха закралось сомнение: а действительно ли его Йоганн так искренен? Обида, подстегнутая словами Геккеля, заставила Генриха после некоторых раздумий пойти на отчаянный шаг: пригласить того к себе домой, когда дяди Вилли не было, провести в кабинет под предлогом помощи и как будто случайно оставить там одного. Если Йоганн хотя бы руку протянет в сторону стола с документами - Генрих не будет сомневаться - хватит и одного выстрела; дядя будет им доволен. И вот наступил вечер, когда Йоганн приехал в дом Шварцкопфов, чтобы помочь Генриху разобраться с какими-то картами дяди: нужно было кое-что скопировать, а Вайс неплохо рисовал. Они выпили чаю, потом Генрих проводил друга наверх, в темный кабинет с массивной мебелью. - Думаю, это не займет много времени, - кивнул Шварцкопф, разложив на большом письменном столе карту. - Не знаю, зачем это дяде да мне и не особо интересно. Поверх он положил другой лист, на котором Йоганн должен был нарисовать все то же самое, но без плана наступления. Увидев, что изображено на бумаге, Вайс невольно вздрогнул: Восточный фронт, какие-то старые данные, но все же... Он взял карандаш и провел первую линию; рука вдруг дрогнула, он прочертил криво, закусил губу, стараясь не выдать внезапное волнение: он болел уже второй день, к тому же не спал и забывал есть. Генрих, увидев, что с другом что-то не так, подошел к Вайсу и, потянувшись, коснулся губами его лба. Тот был горячий, у волос выступила испарина - Генрих нахмурился, находясь сейчас так близко от серых глаз. - Ты заболел, но все равно приехал сюда? - спросил он строго. - Едь домой, я и один справлюсь. - Не стоит, я же обещал помочь, - слабо улыбнулся Йоганн. - Ты без меня будешь всю ночь сидеть за этой ерундой. - Нет, Йоганн, я передумал, - неожиданно строго отрезал Генрих. - Отправляйся домой. Йоганн отвлекся от работы, встал в полный рост. - Генрих, со мной все в порядке, говорю тебе. Немного приболел - ерунда, я вполне могу работать. Я хочу тебе помочь. - Ты говоришь так, будто что-то скрываешь. Не пугай меня, Йоганн, - Генрих робко улыбнулся, отходя, потом вдруг нахмурился, что-то вспоминая. - Я тебя совсем не знаю и боюсь этого. Он сказал это по-русски, выучил специально, чтобы проверить Вайса и почувствовал вдруг, что действительно боится, его уже трясло от страха. Пистолет висел на поясе, и Генрих в любой момент мог выхватить его и убить Йоганна, который оружие оставил почему-то в прихожей. - Откуда ты знаешь по-русски? - серьезно спросил Вайс, впрочем, не сильно удивившись. - А откуда ты знаешь, что это русский?! - воскликнул Генрих нервно. - Откуда, а?! Убирайся, Йоганн, ты сильно болен! Вайс не ответил, отвернулся. - Откуда? Этот язык легко узнать, что ты так нервничаешь? - пожал плечами Йоганн уже в дверях. Генрих едва удержался от крика, ему было очень-очень больно. Никто ни разу больше не говорил о том дне; они продолжали общаться почти как раньше. Теперь они играли каждый свою роль: Генрих - нациста, который благодаря своему дяде смог многого достигнуть; Йоганн - немецкого офицера, который спасал детей из концлагеря и жалел политических преступников. В ненависти и любви - во всем они теперь шли бок-о-бок, продолжая свое странное соревнование: то Генрих тащил его в бар и, напиваясь там, говорил, что ему никто другой кроме Йоганна не нужен, то Вайс, замечая вдруг за Генрихом холодность, сам приходил к нему, говорил, что соскучился и тепло улыбался. Это продолжалось бы бесконечно долго, но "долго" у них не было - все равно бы логическим завершением для одного из них стал конец войны. Йоганн знал это; Генрих с его великолепной интуицией - догадывался, и каждый из них выбрал единственно возможный выход из сложившейся ситуации. Пистолеты. Никто не объявлял о дуэли, не устанавливал правила: это было хладнокровное убийство и вопрос "кто кого" решался только скоростью реакции и моральными устоями: не так просто было поднять руку на друга. Генрих лежал на постели, перевернувшись на спину и, не моргая, глядел в потолок. Завтра он это сделает, а сегодняшней ночью нужно лишь побороть страх - такая мелочь, но немец со скрежетом сжимал зубы - он никого никогда не убивал. На минуту он представил, что Йоганн мертв. Что тело того лежит у его ног на земле, раскинув руки в последнем объятии, что зеленая трава окрашивается красным, что все вдруг перед глазами белеет, а потом проваливается во тьму. Яркий солнечный день, природа обновляется, пышно расцветает - Бог будто издевается над ним! Только не Йоганн, нет! Генрих закусил зубами угол подушки, чтобы не заскулить, потому что если снова услышит дядя Вилли, если уверится, что его племянник слаб и беспомощен, то выгонит его как паршивую собаку на улицу. Он должен был быть сильным, он должен был убить врага своей Родины. Или другой вариант: Йоганн все же свой - это какая-то чудовищная ошибка, Геккель был неправ, возможно, это и вовсе была клевета... Генрих рассказывает все-все, он захлебывается словами, они душат его, но остановиться он не может, у него истерика... Йоганн пытается его успокоить, качает головой, хочет что-то сказать, но Генрих ему не дает - и Вайс не придумывает ничего лучше, кроме как... Генрих перевернулся на бок, дотронулся кончиками пальцев до губ - его никогда никто не целовал, и даже мысли о чем-то подобном вызывали смущение. Но сейчас он касался себя, выгибаясь на белоснежном белье, тихими стонами признавая свое окончательное поражение, почти ощущая, как тяжелое тело русского придавливает его к матрасу. Йоганн положил пистолет на стол, выпрямился, устало вздохнул. Все должно было сработать безотказно: он не хотел пугать Генриха, если вдруг случится осечка, не хотел, чтобы тот успел ему что-то сказать перед тем, как раздастся выстрел. Однако, умоляющий не убивать его, стоящий на коленях Генрих вызывал у Вайса странные эмоции: какую-то дрожь и волнение, которые никак не были достойны коммуниста. Завтра не должно было быть никаких просчетов: пуля со скоростью 400 метров в секунду вылетает из ствола, разрывает мягкую ткань, дробит кости, вторгается в мозг, который в последней судороге вдруг затихает - да, именно так и должно все закончиться. Был выходной; Генрих пригласил к себе Вайса на чай, надеясь, что у того дела, что тот откажется. Но Йоганн с готовностью согласился и уже через пол часа был у Шварцкопфов. И хоть тот вел себя совершенно обыкновенно, Генрих физически ощущал исходившую от него угрозу. "Что, убить меня не терпится?" - со злорадством подумал Генрих, заметив, что на этот раз Вайс кобуру не снял, прошел так. Они выпили чаю, переговариваясь о чем-то незначительном, потом Йоганн вдруг спросил: - А что твой дядя? Все работаешь на него? - Да, - пожал плечами Генрих. - Я вполне доволен своим местом - так я могу быть полезен стране, но и не мараю руки. Удобная позиция, согласись? - он рассмеялся. - Интересная, - улыбнулся Йоганн и вдруг взял руку Генриха в свою, погладил запястье пальцами, ощутив под ними легкую дрожь. - Может быть, у твоего дяди найдется и для меня место? Будем проводить больше времени вместе, м? Генрих совершенно не понимал, почему вдруг Йоганн так изменился. Его бросило в жар, он, болезненно поморщившись, вырвал руку из ласковых пальцев Вайса. - Ты сейчас ведь шутишь? - взволнованно спросил немец. - Нет, я просто кое-что для себя понял... Генрих не дал ему договорить, вдруг испугавшись, вскочил со стула и, расслабив галстук, незаметно перевел дыхание. - Пойдем в сад, здесь так душно, - попросил он, чувствуя, как нетерпеливо трепыхается в груди сердце. Они вышли во двор - стояла тишина, лишь где-то пела птица: ее голос переливался, и это было так красиво, что Генрих повернул голову, ища ее глазами, щурясь против яркого солнца. Он набрал полную грудь воздуха - было так хорошо; Генрих вдруг почувствовал какую-то странную свободу - свободу от своего выбора, ему не нужно было никого убивать, он был счастлив. Он любил Йоганна, и Йоганн как будто бы любил его. - Что же ты на меня не смотришь? - донесся до него холодный голос. Генрих вздрогнул. Вайс стоял в нескольких метрах, наставив на немца пистолет, держа его на уровне груди. - Так ты действительно все знаешь, - произнес он даже как-то горько. - Что же, тогда тебе известно, как я должен поступить сейчас. Для Генриха это была настоящая пытка, нервное напряжение достигло предела - он уже и так был смертельно бледен. Он окончательно запутался: только что Йоганн был с ним нежен, и вот хочет убить. Генрих прерывисто вздохнул: если тот действительно русский шпион, то так тому и быть, он будет любить его - под любым именем, в форме любой страны. Йоганн ничего не предпринимал, это было невыносимо. Вдруг Генрих сорвался с места, бросился к мужчине, крепко обнял обеими руками за шею, прижимаясь - пистолет уперся ему в живот, где-то под ребрами, с левой стороны. Йоганн вздрогнул, не зная, как себя вести, шокированный этой смелостью, с которой Генрих в первый раз коснулся его плотно сжатых губ. Как давно тот его любит, и почему Йоганн ничего не замечал - вопросы, которые так некстати родились в голове русского. - Ты теперь все знаешь, так не медли, убей меня, - твердил Генрих, со всей возможной нежностью покрывая лицо Вайса поцелуями. - Если они что-то заподозрят, они убьют нас обоих или отправят в лагерь - я не хочу, Йоганн! Он отстранился и с мольбой посмотрел на друга. - Не говори глупостей, отдай мне пистолет, - спокойно кивнул Вайс, пытаясь отстраниться, но Генрих упрямо мотнул головой и положил свою руку поверх его, палец лег на курок. - Генрих, это уже не смешно, сейчас же отдай его, - повторил Йоганн и потянул пистолет на себя. Это было ошибкой. Генрих сильнее сжал руку, удерживая оружие и, видимо, сам того не ожидая, нажал на курок: на его лице на миг застыло удивление, потом он опустил голову, мутным взглядом посмотрел на свою форму, по которой уже расползалось теплое вязкое пятно. - Не отпускай меня, - чуть слышно прошептал Генрих, слабеющими руками повиснув на Вайсе, потянулся за поцелуем, уже ничего не видя перед собой: он отчаянно хотел услышать от Йоганна хотя бы сейчас те слова, которые так долго ждал. Мир перед глазами превратился в одно темное пятно, потом стал красным. Генрих услышал стук крови, почувствовал ее пульсацию, то, как она медленно вытекает из его тела - стало холодно, очень холодно. И тут он понял, что лежит на полу, что рядом нет Йоганна. Сознание, борющееся со смертью, отчаянно запаниковало. Если бы тогда Йоганн ответил - если бы только ответил! Тогда Генрих бы знал, что все не напрасно, тогда бы не цеплялся за жизнь так отчаянно, он бы мог спокойно умереть на руках любимого человека, но был лишен этого. Он умирал в полном одиночестве и, теряя сознание от боли, хотел только одного - чтобы смерть поскорее забрала его во тьму. Ранение было серьезным - Генриха, ввиду неспокойной обстановки в Берлине, решили отправить на запад страны - как только рана немного затянется. Если бы врач приехал хоть немного позже, Генрих бы, скорее всего, умер. В доме на момент выстрела никого не было - по крайней мере, прислуга никого не видела, и Вилли Шварцкопф заключил, что неуравновешенный в последнее время племянник сам мог попытаться покончить с собой. Рана затянулась довольно быстро, но Генрих никак не хотел вставать с постели - пролежал так несколько месяцев, ни с кем не разговаривая, лишь рано утром гуляя в саду, когда там никого не было. Он гадал, действительно ли Йоганн мог выстрелить тогда? И приходил к выводу, что если бы даже так случилось, он был бы рад погибнуть от его руки - это казалось более привлекательным, чем жить так. Берлин начали обстреливать советские самолеты, и Шварцкопфа, ввиду большого потока раненых из столицы, пришлось выписать. Тот к тому моменту даже приободрился, лицо приобрело здоровый цвет, но он так же по-прежнему неохотно разговаривал со всеми, но активно помогал медикам, не спал днями и ночами, менял бинты. Все это продолжалось довольно долго: в мае Германия сдалась, а поток раненых все не сокращался. Генрих уже прекрасно справлялся с работой, целиком, казалось, посвящая себя ей. И вот однажды в каморку, где он жил, постучался Юрген. Он был одним из главных врачей и заслужил определенное уважение; он же получал редкую почту. - Генрих Шварцкопф? - уточнил тот. - Не думал, что вы настолько хороший медик, иначе бы прятал вас в кладовке, - он рассмеялся. - Вам приглашение в Москву. Генрих удивился, но виду не показал: в какую еще Москву, если он даже языка не знает? - От некоего Александра Белова, - пожал плечами Юрген, протянул небольшую бумажку. - Большой, видно, человек. Ты его знаешь? Генрих принял в руки листок, улыбнулся, глядя на знакомый почерк. Угадал. - Да, он спас меня однажды. - Русский? - искренне удивился Юрген. - Да, русский, - кивнул Шварцкопф, отвернулся, прижал маленький листок к груди. - Самый замечательный русский. Юрген только улыбнулся и поспешил выйти, оставив молодого человека одного. Генрих долго прижимал к груди бумажку, ему казалось, что от той исходит тепло - он бог весть что вообразил себе в этот момент: как Йоганн, сидя за столом с прямой спиной, аккуратно пишет в бланке, как несет потом в отдел, сжимая в длинных пальцах, которые умеют так осторожно касаться. Генрих закусил губу - он давно не позволял себе таких воспоминаний. Электричества в комнатке не было, и на столе горели свечи, создавая приятный полумрак. Здесь теперь жил Генрих Шварцкопф, у которого раньше было все, а теперь осталось только это. Он опустил взгляд на бумажку, которая лежала перед ним на столе, разгладил края пальцами. Сердце его сладко сжималось - так сильно он любил Йоганна, в которого верил все это время, пока был один. Теперь, впервые за долгое время, он был по-настоящему счастлив. Генрих поднес листок бумаги к пламени - в светлых глазах отразилось оранжевое пламя, которое ярко вспыхнуло. Немец, словно зачарованный, смотрел на ровные буквы, которые сморщивались, искривлялись в жаре пламени. Он не мог поступить иначе, не мог оставить даже это напоминание о Йоганне, иначе бы обязательно сорвался. - Прощай, Йоганн, - прошептал он одними губами, поднес руку к пламени, которое приятно ласкало ладонь теплом. - Я же так и не сказал тебе "прощай". Всю ночь он рыдал в подушку, не мог уснуть - ему казалось, что в его комнате кто-то есть, слышал шаги за дверью и тихий голос - под утро ему даже стало казаться, что он сходит с ума. Но, заступив на смену, он вел себя так, что никто бы не мог даже предположить, что всю ночь, не засыпая, он мучился наяву кошмарами. В палате для офицеров его застал Юрген, который немало удивился присутствию здесь Генриха. - Я думал, ты уже в Союзе! - присвистнул он, хитро глядя на Шварцкопфа, который был необычайно серьезен. - маршируешь с красными флагами по Красной площади! - Ты думаешь, я стал бы работать на русских? - вскинул голову тот в ответ. - Что за чушь?! Я нужен Германии! Юрген только пожал плечами - он, в общем-то, был такого же мнения.