Заморозки

      Она поднимает руки. Она смотрит на них, сквозь них. Ей кажется, что они просвечивают, что огни города, расположенного внизу, проходят сквозь бледную кожу, прозрачные сосуды, светят в лицо, прожигают, обжигают. Ей кажется, что ее кожа голубая. Стылая, синяя. Снежинки, пролетающие мимо, приземляющиеся на руки, застывают от холода, а не тают. Ей кажется, что об такую кожу нужно тушить сигареты. И она бы закурила, но ей неможется. Легкие плюются, сжимаются, задыхаются.       Холодные ветра пронзают тонкий шифон блузки, бесследно ранят и исчезают, чтобы вновь напасть, отобрать тепло драгоценное. И она уже не она, а разбитая кукла, марионетка на подрезанных веревках, бессильно вниз спадающая, опустив руки безжизненные. Она же предупреждала, догадывалась, знала, что именно он растопчет ее, сожмет в кулаке, а после расслабит пальцы, и сквозь них невесомой струйкой пыли стечет она, все, что останется.       А слезы непрошеные обжигают глаза, стекают по щекам, замерзая. Ей кажется, что это течет ее расплавленное сердце по оголенной коже, оставляя незаживающие шрамы, ожоги кричащие: «Это она! Глупая! Доверилась!». И она чувствует, как душа покрывается трещинами, как в голове звучит голос, что обещал, клялся. А она доверилась, как глупая дурочка, этим сладким речам, что не предаст, что любит. И снова чувство безысходности затопит сознание. Она ведь никто, и надо было никем и оставаться. Сожмет голову, впиваясь в волосы пальцами окоченевшими, царапая кожу заиндевевшими ногтями, надеясь, что боль телесная затмит душевную.       А ветра все воют, пронзают, морозят. И ей кажется, что нужно замерзнуть, стать ледяной прекрасной печальной скульптурой, чтобы растаять с восходом солнца. Быть может, он успеет еще ей налюбоваться, быть может, он даже не заметит ее отсутствия. А внизу раскинулся город, сияющий, манящий сотней огней. Но эти огни холодные, они не греют. Они заманивают, преследуют, а затем убивают доверчивых или доверчивость. Тут уж кому как повезет. И неясно, от чего лучше избавиться: первого или второго.       Она слышит шаги. Она знает, что это значит. Бросается к двери, в безумной нелепой попытке остаться в одиночестве. Упирается плечом в дверь, всем телом припадает, дрожа от холода, от ледяного металла, сплавляющегося с кожей. Он там, в нескольких сантиметрах, и у нее дрожат пальцы, все еще желающие коснуться, чувствующие бывшее родным тело так близко, что начинают зудеть от тяги прикосновения.       Он что-то кричит, приказывает, молит. Она молчит, глотая обморожено-горькие слезы. Он предупреждает, что выбьет дверь. Она зажмуривается, прижимается к ледяному металлу еще ближе, сливается, старается врасти ногами в мерзлый бетон.       Хлипкая дверь не становится для него преградой. Как и она. От удара ее относит в сторону, но ни слова, ни стона, ни звука. У нее ободраны колени, расцарапаны ладони от трения и собственных ногтей. Она сидит на крыше здания, опираясь на руки, которое привыкла называть Логовом, сжимая бесчувственный бетон. Она думает лишь о том, что жалко колготки. Теперь и они разодраны в клочья, как и хозяйка. А слезы капают на руки, превращаются в льдинки и врастают в нее. Она, с опущенной головой, опустошенная, жалкая. Даже не смогла отвоевать для себя кусочек одиночества, не то, что целого Оливера.       Он подбегает к ней, хватает за плечи, но она вырывается. Она не хочет этих горячих прикосновений; рук, что обжигают ее; заботливого взгляда голубых глаз, что похожи на льдинки в этот проклятый богами морозный зимний вечер. Он видит ее дрожь, понимает, что ей холодно. Снимает пиджак, закутывает в него, пытается бороться с ней, вырывающейся, бьющейся в истерике. А ведь так не хотела срываться…       Он просит ее выслушать, вернуться в здание, он так переживает, волнуется. Она сбрасывает его руки, напоминающие щупальца осьминога: обволакивающие, притягивающие, лишающие свободы. Она бьет его по лицу. Его голова дергается. Ладонь горит, согревается. От неожиданности он замолкает, а из глубины зрачков волной цунами вылетает вина, в которой она начинает захлебываться.       Она бьет его снова, и снова, и снова. Она колошматит его с неистовостью, но молча. Лишь ярость вперемешку с болью искажают лицо, превращая его в маску. Он не пытается уклониться, он терпит и ждет. Он знает, что заслужил. А она так хочет сейчас хоть что-то почувствовать. Ее удары – ничто, но осознание, какую боль он ей причинил, убивает его медленно и бесповоротно. Он понимает, что разрушил последнее в своей жизни, стоящее больше него самого, больше целого мира.       Она устает, она мерзнет, она желает заснуть, стать Снежной Королевой. Она тихонько всхлипывает. Это первый звук, что он услышал с тех пор, как пришел сюда. И это уничтожает его, сжигает. Мысленно отмечает, что она скинула пиджак, что она не согласится вновь надеть, что она вряд ли уйдет с ним отсюда. Но слепое желание защитить приказывает бороться, даже если он потерял это священное право, когда нарушил все свои клятвы.       Она стоит обездвиженная, идеальнее самой прекрасной скульптуры. Он падает на колени, обнимает ее за талию, утыкается лбом в живот и шепчет то тише, то громче одно-единственное слово. Прости. Прости. Прости. Как заведенный, как заевшая пластинка. Эгоистично надеется в глубине души, что это ведь его Фелисити, она всегда верит в него, всегда любит, всегда прощает.       Она смотрит рассеянно вниз и думает о танцующих снежинках. Ее выпотрошили, выкинули из тела, забрали все чувства. Он поднимает взгляд. Похож на бездомного щенка. Он умоляет. Ее безжизненный взгляд заставляет замолчать. Впервые ему так катастрофично не хватает бессмысленной болтовни. Берет его руки. Начавшая появляться улыбка исчезает, когда она вкладывает в его ладошку свое обручальное кольцо, что он подарил, тоже будучи на коленях. Только тогда она смотрела с любовью, сияла от счастья, а теперь больше похожа на робота.       Он так шокирован, что даже не замечает, как она уходит. Он все смотрит на золотые отблески его былого счастья, на символ того, что разрушил. Когда опомнится, будет так поздно, что даже запах ее духов успеют унести шаловливые ветры.       Спускается вниз, каждый шаг гулким стуком откликается в голове. Он должен найти ее, она ведь в тонкой блузке. Пальто висит на спинке стула, где она его оставила. Мгновенно надевает костюм Стрелы, как будто зеленая кожа поможет выключить все эмоции, забыться. Тяжесть лука приятно оседает в ладонях. Совсем недавно такой же сладко-пастельной была она в его объятиях. Но потом он променял ее на приторность Лорел, поддавшись порыву, одураченный воспоминаниями об умершем друге.       Он идет к двери, но чья-то хватка не дает ему этого сделать. Слепая надежда, что она не ушла, разбивается в прах. Лорел еще здесь. Она ждет его. Она гладит пальцы, руки, щеки. Она говорит, что так к лучшему. Она цепляется за него, клянется в любви. Уверяет, что они созданы друг для друга и так было всегда. И так будет. Оливер и Лорел. Лорел и Оливер. Он смотрит на ее руки и удивляется, как мог считать их прекрасными. Эти костлявые пальцы, что когда-то целовал, больше похожи на лапы смерти, что держатся, врастают в кожу, тянут во тьму, ко дну. Он хочет освободиться, но она не дает. Она жмется, ластится, целует. Вырывает оружие, расстегивает молнию. Его пальцы царапают кожу, пишут «Предатель» на его теле, его собственной кровью, кровью Фелисити, затерявшийся где-то там, на улице, унесённой коварным ветром.       - Уходи, - он не говорит, он кричит, отцепляет ее от себя, отбрасывает. Она смотрит на него зло, что-то шипит. – Пошла вон! - он срывается, убегает. Подальше от этой страшной женщины, искалечившей жизнь не только им двоим, но и двум невинным: его лучшему другу, погибшему из-за нее, и лучику счастья и света в беспросветной тьме его жизни.       Он ищет ее всю ночь, но не может найти. Она испарилась, исчезла. Ее нет дома, он волнуется. Он роет везде. Он выбивает зубы какому-то мелкому дилеру, просто попавшемуся под руку. Обходит все злачные места, все темные уголки рядом с Логовом. В конце концов, приходит к ее дому, садится на пожарной лестнице и ждет.       Светает. Ее все нет. Он уходит, чтобы переодеться и начать поиски уже как ее жених. Но в этом нет нужды. Звонят из больницы. Она там. Он слышит слова девушки-медсестры как из-под толщи воды. Нашли на улице. Без сознания. Обморожение. Воспаление легких. Состояние тяжелое. Бредит.       Он не помнит, как добрался до больницы. Как ругался с врачами, требовал лучшую палату, лучшие условия, лучшее все. Его заверяли, что шанс есть, но он видел по их глазам, по перешептываниям, что все очень плохо. Что никто не может поручиться, выдержит ли организм. И тут уже не поможет лучшая палата или условия. Все зависит лишь от нее.       Его пускают в палату. Она такая бледная, такая беспомощная, что ему становится страшно. Она в проводах, с капельницей. Она тяжело дышит, хрипит, у нее жар. Мечется по кровати. Он к ней подходит и берет ее руку, склоняется и припадает губами к тонким пальчикам с разноцветными ноготками. После целует лоб. Лоб обжигающе горяч, пальцы – ледяны. Этот контраст пугает его. Он садится рядом с ней, сжимает ее руку, пытаясь ее согреть, как будто если он сделает это, то она очнется и будет жива. Его взгляд прикован к бескровному лицу девушки. Его настигает отчаяние, он целует ее лицо. Беспорядочно, приправляя поцелуи извинениями и мольбами.       - Я не выживу, если ты умрешь, ненавидя меня, - шепчет он, прижимаясь к ее губам. Она слабо стонет. Он сжимает ее руку сильнее.       - Оливер, - ее шепот, ее голос – услада для его ушей. Он ждет, что она откроет глаза, но до его слуха доносится лишь слабое, молящее:       - Оливер. Оливер. Оливер…       Он тяжело садится. Ему говорили: она бредит. Он предал ее, а она все равно повторяет его имя. Он недостоин ее. Он склоняется, сжимает голову, зажимает уши, чтобы только не слышать этого голоса, лишь бы не слышать свое собственное имя. Горячие капли падают на колени. Она замолкает. Заходит медсестра, но он не видит ее. В его голове стучит между ударами сердца его собственное имя. Звучит так, как она его произносит. Именно сейчас он осознает, что остров – это не самое ужасное время его жизни. Самое ужасное началось только что. Самое ужасное – это слышать, как она зовет его, снова и снова, ждет спасения и помощи, несмотря на предательство, а он ничего не может сделать.       - Оливер… Оливер… Оливер…       Она снова зовет его. Она снова бредит. Он бессильно закрывает глаза. Заставляет себя слушать. Это его расплата.       Она бредит. Он сходит с ума. И круг этот не имеет ни начала, ни конца…