В этом старом доме...

В этом старом частном доме тишина нечастый гость: то скрип досок на чердаке, будто под чьими-то обреченными шагами, то шорох листвы, гонимой ветром на некрытую лоджию. Обветшалый порог жалобно скрежещет ржавыми зубами клепок. Вечные сквозняки то тревожат портьеру, колыхнув зеленый полог прошлого, то шаловливо заколышут ворохи бумаг в усталом кабинете. Среди этой призрачной жизни жил я. В поисках вдохновения, крылатого недоразумения, тревожащего ночами, которое не дает уснуть, вкладывая в руки тяжелое перо. Оно пряталось в вентиляционных трубах, в застенках, за заколоченной дверью подвала, в очаге камина. Но иногда, желая игры, появлялось из ниоткуда, заставая меня с кружкой чая в руках, искрами из пламени прожигало мысли, прокалывало кончики пальцев тончайшей иглой. И вот оно снова прыгнуло босиком на лужайку, звоном синих колокольчиков растревожило птиц. Они закричали, и мое сердце ухнуло вниз, глухо ударяясь о стенку живота. – Мама! Мама! – будто птицы выучили печальный клич ребенка, последний его зов. И теперь вторили ему, напоминая о горе, которое навечно поселилось у порога этого частного дома, чтоб заглядывать в глаза гостей, оставляя после себя терпкое послевкусие смерти. Подвальная дверь манила, а любопытство просило открыть дверь, шепча, смеясь, провоцируя: – Здесь тайна, открой... открой. Которую ночь оно пробирается ко мне в кровать, дышит на стопы, подталкивает неясными шорохами с кухни, все тем же скрежетом на террасе. На седьмую ночь без сна, у меня просто не было выхода: шорохи, обвинения не давали покоя. Кусачки легко расправились с некрупными звеньями, и приоткрытая дверь окатила затхлостью и сыростью воздуха. Ступеньки льстиво взвыли под моим весом, угрожая обвалиться в любой момент. Перила кусали пальцы рук ветхостью, вели вниз, в бездну, где сейчас я поймаю музу. Она шептала из пустоты, глубины густой темноты. Стены неровные, будто наскоро сложены, поблескивая от огонька моей зажигалки. Я не курил, но не мог без сигарет, странно, правда? Огненная фея, что поселилась на колпачке стали, отливала синим экстазом газа, освещая мне путь. Шепот все громче тут, то там, и вот за стеной, с неаккуратной кладкой без цемента и затирки. Прежде чем вытащить первый кирпич, я чуть не содрал ногти, но дальше дело пошло быстрей и с меньшими потерями. Я не мог оторвать взгляд от темноты, которой не достал свет игривой феечки в моей руке. Проем теперь был достаточно большой, вокруг валялись кирпичи и крошка. Шепот уже не звал, не щекотал обостренный подвальной темнотой слух. Я протянул правую руку вперед, пока податливая тьма, касавшаяся моей ладони, не стала осязаемой, жесткой и сухой. Крик оглушил меня, а из зияющей в стене дыры вылезло Оно: ломаные движения рук, оголенная лобная кость и черные провалы глазниц прямо перед моими глазами. Я отшатнулся, наконец очнувшись от этого транса, но ноги предали и не послушались, скованные страхом. Моя огненная фея растворилась, оставив меня один на один с этим монстром. Я ослеп и потому, на ощупь, наугад, пополз к выходу, как я думал. Пока меня не разубедили пальцы, бесплотные кости царапали мою кожу, сжимали до треска, ввергая в адскую агонию. Сладкий голос моей музы принадлежал этому… Оно, издеваясь, говорило безгубым ртом все, что я слышал бессонными ночами за работой, а потом противный хрип и треск, будто трут паклю о солому, и крик, крик ребенка «мама! Мама!», до омерзения знакомый. Звон разбитой музыкальной шкатулки, последние удары молоточков по колокольчикам, последние удары крохотного сердца… Из бесконечной тьмы не вырваться. Сколько я так просидел? Час? День? Год? Век? Свет фонарика вспорол мое узилище. - Сэр, сэр! Вы в порядке? – ко мне подошел человек и тут же отшатнулся. Он увидел на моих руках труп ребенка. А я укачивал его, пока милое дитя звало маму. Без нее никак не может уснуть. Я баюкал на своих руках то самое маленькое счастье, от которого так легко отказались. - Мама придет, ты спи…