Последний Император

Император Тамриэля стоял на крепостной стене Храма Повелителя Облаков и смотрел на затянутое разбухшими серыми тучами небо. Шел снег. Что за прекрасное, унылое зрелище — рассвет над нежащейся в хлопьях снега, плавающей в вязком белом мареве предгорий Брумой, которая сейчас хорошо видна с горных высот, со старинной стены. Где-то на самом краю снегопада отсвечивает розовым и золотым восходящее солнце, но здесь, внизу, все серым-серо. Клинок и Друса — Герой Кватча, воровка и, в прошлом — Белошвейка — стояли внизу, на тренировочной площадке и смотрели на своего господина, задрав головы и только не ловя языками снежинки. Со стороны посмотришь — то ли два верных пса, то ли двое зачарованных снежными пчелами малышей. Гильдия Белошвеек: «Чтобы вступить в Гильдию, уметь шить необязательно» — говорили они. Друса не любила вспоминать об этом. «Белошвейкой» она успела побыть недолго, почти сразу же попала в тюрьму. Там, в Имперской Тюрьме, Друса впервые увидела своего Императора, Последнего из Драконов, Уриэля Септима. Ну ладно, ладно, Предпоследнего. Она могла бы спросить своего императора, чьей аудиенции в свое время так и не смогла добиться — как так вышло, милорд, что девушка из благородного Дома Хлаалу вынуждена бежать в далекий Имперский Город за справедливостью, не найти ее, побираться, спать на улице, даже... зарабатывать на жизнь шитьем, да. Определенно — шитьем. — Иди, — велела Друса Клинку. Молодой редгард, племянник Бауруса, поежился, ведь горный ветер задувал во все щели доспехов акавирского образца, и даже в раструбы кожаных перчаток. — Император ценит твою преданность. Но он бы оценил ее чуть больше, если бы ты не ходил за ним по пятам каждый день. — Но госпожа, — удивился Клинок, — а если наемные убийцы? Воображение телохранителя тревожили призраки Лашанса и Братства. Друса сама не могла спокойно о них вспоминать, она едва избежала участи, худшей, чем смерть — любви Матери Ночи. Друса ведь так и не поехала в тот далекий трактир, отнимать жизнь у старика Клинком Горя, Зубом Ситиса. Казалось, тот кроваво-красный с обреченно-агатовым даэдрический клинок будет вечно жечь ее ладони. — Во-первых — нет, это уже совсем другая история. Императоров не заказывают ассасинам; и жизнь, и смерть императора всегда кому-то выгодны и должны быть соответствующим образом обставлены. Каморан тоже это понимает. А во-вторых, его милость и сам справится. Он хороший боевой маг, — проговорила Друса, возвращаясь взглядом к одинокой фигуре последнего из Септимов, недвижимо стоящей на стене, словно ему и холод был нипочем. Клинок вздохнул, сунул пику подмышку и ушел, растирая ладони. Неудивительно, что теплолюбивый редгард мерз: в Хаммерфелле сейчас стоит такая жара, что сталь плавится и капает на песок. Все спят до вечера, а вечером пьют вино, играют на ситарах, философствуют, молятся богам... или занимаются любовью. Друса поднялась вверх по ступенькам и встала рядом с Императором. Рядом с Мартином она последнее время чувствовала себя, как побитая собака. Они почти не разговаривали. Джоффри говорил, Мартин по ночам читает, почти не спит и не ест, даже в огромную деревянную бочку под открытым небом, наполненную обжигающе горячей водой, залезает с книжкой. Обычно люди идут мыться с деревянными уточками, а не с даэдрическими трактатами. — Ваше величество... — Не называй меня так. Это смешно, — оборвал ее Мартин. Друса смотрела на него и понимала — да, он Септим. Нужно было быть слепой, чтобы не видеть этого. Светлые глаза, густые, непослушные каштановые волосы, волевой подбородок — но очень мягкое, сострадательное выражение лица, выдающее человека думающего и неравнодушного. Это брат Мартин мог тискать ее в стогу, с братом Мартином они могли дурачиться, распевать песенки под аккомпанемент расстроенной лютни или затеять игру в прятки в лесу. Император Мартин Септим — совсем другое дело. — Я подумала, что с тех пор, как ты стал Императором, мне нужно быть любезнее, — сказала Друса, сложив руки на груди. Неосознанный, сварливый жест. Пытается ли она защитить себя — от него? Нет, не от Мартина. От чувства вины. Как будто бы Друса и Джоффри заставляют бастарда Уриэля и, по иронии судьбы — единственного выжившего из его сыновей — действовать на пределе сил и возможностей. В последние месяцы Мартин весь пожелтел и посерел, осунулся. Его словно что-то пожирало изнутри. — Я не изменился. Все тот же глупец, но уже немного в других одеждах, — грустно сказал Мартин, улыбаясь. Его улыбка была — как отблеск зимнего солнца сквозь тучи: светлая, чудесная. — Не говори так, — попросила Друса, разглаживая мех, которым был оторочен воротник его коронационной мантии. — Я всегда верил, что смогу заставить тебя бросить твое ремесло. Но именно благодаря ему мы оба сейчас живы. Друса уткнулась лицом в пышный горностаевый мех его мантии. Мартин невесело засмеялся: — Мне на роду написано умереть в платье. Что роба, что мантия — все одно. Ты плачешь? — Нет, скампы тебя задери, я рыдаю от счастья, что ты опять собрался принести себя в жертву, — вздохнула данмерка. От него вкусно пахло — от чисто выбритой кожи, от шеи; каштановые волосы до плеч от сырости пошли неровными кудрями. Мартин Септим взял ее за плечи и поставил перед собой. — Я говорил тебе, что люблю тебя, женщина неизвестного происхождения? — спросил он строго и нежно. — Один раз, — сказала Друса, не смея поднять на него глаз и проводя пальцами по расшитым языками пламени рукавам. Драконорожденные всегда доводят дело до конца, любой ценой, всегда знают, как сделать всех счастливыми. Всех, кроме себя. Да и кто это знает, как сделать — себя — счастливым? — Ты не захотела быть моей, когда я был священником, — напомнил Мартин. — Я... я обещала подумать... — Ты врала мне. Как, впрочем, и обычно. Я стал Императором — теперь я достаточно хорош для тебя? — спросил он, наклонив голову: его глаза смеялись. Это был странный смех: так на краю мира, над бездной, человек смеется в лицо Судьбы — или просто смеется от того, что застал свою Судьбу со спущенными штанами. — Мартин, — вздохнула Друса. — Я... Мартин нахмурился и убрал руки. Иногда ей казалось, что он читает ее мысли. Говорят, Драконы и это умеют — не все мысли сразу, конечно, от такого любой с ума сойдет, они умеют чувствовать собеседника очень тонко. По страху они выслеживают жертву, по настрою — охотника. — Можешь не продолжать. — Постой, — Друса робко взяла его за рукав роскошной мантии. А раньше он носил робу из самой простой ткани, но непохоже было, чтобы будущий Император придавал значение тому, шелка на нем — или дерюга. — Ты всегда был достаточно хорош для меня. Просто теперь я, теперь я недостаточно для тебя хороша. — Ты — Герой Кватча. А я — Император. Я подарю тебе любой титул, пожалую любые земли отсюда до самого Чернотопья — видят боги, я могу поступить так, как пожелаю и никто не посмеет мне возразить, — в его голосе прозвучали властные нотки покойного Уриэля, когда тому случалось гневаться или настаивать на своем. А ведь захочет — и подарит. Друса, госпожа Вварденфелла — каково, а? — Но... сам ты никогда не пожалеешь об этом? Твои подданные скажут: вот, наш славный Император. Взял в жену какую-то безродную эльфийскую девицу, — сказала Друса, посмотрев ему в глаза. Ей хватило совести устыдиться своих мыслей. Мартин молчал. Снег падал пушистыми хлопьями, и кружился, подхваченный порывами северного ветра, как рои белых пчел, оседая на волосах, в складках одежды, тая на руках, пушистыми хлопьями касаясь ресниц. — Ты будешь моей императрицей, — сказал Мартин Первый и наклонился к эльфийке, воровке, любовнице священника и фаворитке императора, чтобы получить подтверждение своим словам. Впрочем, ее согласие — это формальность. Все — формальность, кроме поцелуя, конечно же. Друса коснулась пальцами его затылка и подумала, что оба они еще успеют об этом пожалеть. Никогда еще императрицей не становилась женщина мерской расы. Да, они еще пожалеют об этом. Но не сейчас. Нет, не сейчас.