Потеряемся вместе

Глава, в которой Тсукишима ведет себя как полный засранец. Я это серьезно.

***

Кагеяма все еще изредка косился на Асахи, потому что само существование такого человека уже представлялось ему невозможным. Опираясь на слова Хинаты, он ожидал увидеть маленького парня, который любил готовить, был довольно стеснительным и не представлял особой угрозы. А не… не вот этого амбала, выглядящего худшим кошмаром, который только можно встретить в темных закоулках. Из всех жителей лагеря, которых успел повстречать Кагеяма, Асахи оказался самым противоречивым. По крайней мере, внешность Хинаты соответствовала его характеру, хотя Кагеяма и его все никак не мог переварить. Он сидел с закатанными штанами, голенями на корнях и грязи. Все инстинкты призывали его все время быть начеку — кричали при виде мирной ряби ближайшего ручья, при звуке шелеста листьев на деревьях и шорохах животных. Они всего лишь мыли посуду, и в принципе Кагеяма понимал, что у него не было причин быть на взводе. Но и заглушить свои волнения так просто он тоже не мог. Рядом с ним сидел Асахи — огромный, устрашающий юноша, мычащий какую-то мелодию, пока он отскребал грязь со сковородки, причем намного эффективнее, чем это делал Кагеяма. Он все еще чувствовал себя неловко, пытаясь получше закрепить ковш, положив на него свою больную руку и отмывая его здоровой. — Н-но… ты же не должен… — говорил Асахи уже в десятый раз, и Кагеяма поражался тому, что тот все еще запинался. Но да, он чувствовал бы себя намного хуже, если бы вообще ничего не делал. Так что как раз-таки и должен был. — Все нормально. Асахи оглядел его неудобную позу нахмурившимся лицом, на котором было ясно выражено неодобрение, но затем просто отвел взгляд и вернулся к работе над сковородками. Он вешал их на ближайшее дерево, у которого на ветвях были крошечные крючки. Они выглядели сделанными на скорую руку и неотполированными, явно ручной работы, и это навело Кагеяму на мысль, а что же еще эти люди придумывали и устанавливали в этом лесу, чтобы облегчить себе жизнь. И хоть он совсем этого не хотел, он не мог не задуматься, а чем же сейчас был занят Хината, что было очень глупо, потому что несмотря на то, что беседовал он с ним нормально, Хината очень быстро ушел и оставил Кагеяму с Асахи. С другой стороны, Кагеяма получил ягоды и вяленое мясо в дополнение к хлебу, что приятно удивило его язык. Серьезно, еда у этих людей была просто невероятная. Когда Кагеяма, наконец, закончил отскребать ковш, Асахи уже ждал его, собрав все сковородки и кастрюли в руки таким образом, что Кагеяма думал, коснись кто-нибудь хоть одной ручки, все точно рухнет. Кагеяма кое-как встал на ноги, сжимая все еще влажный ковш в здоровой руке, и почувствовал тепло, прилившее к щекам. Он даже посуду больше мыть не мог. Боже, какой позор. Асахи улыбнулся ему. Кагеяма понятия не имел, как реагировать, и был благодарен, когда тот просто повернулся и повел его назад, вверх по ручью. Гулять Кагеяме было полезно, хотя он все еще ясно ощущал, как много сил утекло из его тела после ранения. Полное восстановление займет чертовски много времени. От этой мысли его ладонь сжалась в кулак. Внезапные ощущения в пальцах его левой ладони шокировали его, и Кагеяма с восхищением в глазах уставился на свою руку, увидев, что пальцы слегка согнулись. Его пальцы согнулись. До кулака еще было далеко, но до сегодняшнего дня они могли только немного подрагивать. Осознание того, что он будет в порядке спустя какое-то время, опьянило его облегчением. Осталось всего лишь несколько ночей. Может, чуть больше. А потом он сможет уйти, он сможет… ну, вернуться к тому, что он успел сделать до этого. Возможно, он останется в лесу на некоторое время, сам потренируется, чтобы вернуть силы. К тому моменту он уже привыкнет выживать в природе. А потом он мог снова отправиться в путешествие, залечь на дно, перестать участвовать в набегах на какое-то время. И никогда, никогда больше не работать с другими людьми. Уголки его рта дернулись в подавленной улыбке. Будущее больше не выглядело таким беспросветным. Ему надо было всего лишь продержаться еще немного. Что ж, это он явно мог пережить. Хотя степень его изможденности ясно говорила, что для выздоровления ему предстояло еще много, много работы. — Асахи! — позвал кто-то, и в быстрой вспышке цвета маленькая девушка прыгнула на Асахи, в то время как кастрюли и сковородки звенели, словно собираясь упасть, но каким-то волшебным образом сохраняли равновесие. Кагеяме было жутко неловко наблюдать за объятием двух людей, пока его плечи тяжелели, а рана умудрялась жечься и зудеть одновременно. Если он вскоре не присядет, его колени попросту подогнутся, а Кагеяма за последнее время падал в обморок так много раз, что на целую жизнь хватит. Лучше уж он останется в сознании, спасибо большое. Появление знакомой копны рыжих волос за этими двумя нисколько ему в этом не помогло. — Как проходит пограничная работа? — спросил Асахи еще более мягким голосом. Даже Кагеяме было видно, что девушка нравилась ему, и, увидев солнечные искорки в ее глазах, когда она отстранилась, Кагеяма тут же осознал, что это была Ячи, друг детства Хинаты. Они не были похожими, но вот ауры у них были одинаковыми, как и беззаботные улыбки на лицах, которые Кагеяма никогда не понимал. — Мы почти закончили, скоро снова будем в безопасности! — ее улыбка была ослепительна, и она совсем не обращала внимания на длинные царапины у нее на руках, оставленные терновыми стеблями, которые она несла. Даже крошечная капелька крови играла ярким контрастом на ее светлой коже. Взгляд Асахи тоже был направлен туда, но прежде чем он успел что-либо сказать, Ячи заметила Кагеяму, и ее улыбка сумела стать еще шире. — Привет! Как же приятно, наконец, увидеть тебя на ногах! Меня зовут Ячи! Хината так много мне о тебе рассказывал! Язык Кагеямы отказал ему окончательно при столкновении с таким отсутствием… злобы? Никто никогда не говорил ему «Я многое слышал о тебе» без насмешки на губах и оружия в руках, а тут перед ним стояла девушка, казалось, рожденная солнцем, и она улыбалась ему, словно у нее была причина… радоваться его появлению? Что же Хината ей рассказал? Очевидно, ничего хорошего он припомнить не мог, так с чего же ей быть… настолько… милой к нему? Она его тоже должна была ненавидеть, но что-то было непохоже. Девушка протянула ему руку, ожидая ответного жеста, и прежде, чем Кагеяма успел разобраться, принять ему ее или нет, она заметила, что он все еще держал сковородку своей здоровой рукой. Ее смех был настолько же встревоженным, насколько был сам Кагеяма. Каждое новое знакомство только давало ему новую головную боль. Даже если бы он хотел, Кагеяма попросту не смог бы продолжать жить тут. — Л… ладно, — пробормотала Ячи, когда поняла, что Кагеяма тоже ничего не ответит, и вновь повернулась к Асахи. — Мы скоро уже закончим с терновыми стеблями — если понадобимся, сможем попозже помочь вам с едой! Кагеяма почти не слышал их слов, все еще взволнованный и пристыженный тем, что он так ей ничего и не ответил, и ни он сам, ни Хината не решились на неловкую встречу взглядов. Кагеяма, наконец, последовал за Асахи назад в лагерь, с одним нелепым ковшом, сжатым в руке. А ведь недолгое время назад он сжимал клинок, и страх полыхал в глазах любого, кто смел вставать у него на пути. Его жизнь превратилась из холодной, суровой реальности в жестокую шутку. Он упал на колени как раз когда они достигли нужного места в лагере. Асахи забрал сковородку у него из руки и все спрашивал, в порядке ли он, волнуясь все больше и больше. Кагеяма сжал зубы, пережидая волну головокружения и боли, и игнорировал его до тех пор, пока не смог выдавить слабое «Я в порядке» сквозь сжатые зубы. Асахи вообще не выглядел убежденным, но Кагеяма вскарабкался на ноги и постарался придать лицу нейтральное выражение. (Из-за которого Асахи издал непонятный звук и слишком уж поспешно отступил назад). — Я могу еще как-нибудь помочь? Может, он не будет чувствовать себя настолько никчемным, если он ликвидирует состояние беспомощного человека, того, о котором всем вокруг приходилось заботиться. Разочарование грызло его изнутри. — Э-э, я не уверен, что ты сможешь помочь мне, с твоей-то раной… но сейчас же лето, у нас есть все необходимое, мы можем обеспечить тебя, пока ты выздоравливаешь. Наверное, тебе будет лучше, если ты… если ты пойдешь приляжешь? — Я в порядке, — повторил Кагеяма. Если он снова заснет, то вообще с ума сойдет. Тогда уж он лучше посидит тут, под широким деревом, странно завешанном различными ковшами и небольшими мешочками, в которых, должно быть, ингредиенты. По крайней мере, он мог оглядеть лагерь, увидеть его в свете дня. Да и ножи тут тоже были поблизости, и у Кагеямы руки чесались прибрать один, для пущей безопасности, но в такой большой группе его шансы на выживание были намного выше, если он был безоружный, а не вооруженный и потенциально опасный. Тем не менее, Асахи, похоже, все еще немного побаивался его. Как мог парень его размеров быть настолько хрупким? Казалось, только Асахи хотел возразить Кагеяме, как к ним подошли Хината с Ячи, и все слова вылетели у него из головы. (Что было неудивительно, учитывая суету, которую навели те двое). Кагеяма пытался сидеть тихо и не обращать на себя внимания. Он все еще не разобрался, как же вести себя с ними — Асахи уже вызывал у него сложности, а вот Хината и Ячи были попросту… слишком яркими для восприятия. Они говорили чересчур быстро и о разных вещах, к которым Кагеяма не имел никакого отношения — о возвращении семьи домой, о делах по лагерю, об их друзьях из Некомы. Чем больше он слышал, тем больше Кагеяма уходил в себя, черпая силы в одиночестве, на которое он подписался несколько лет назад, и пытаясь вновь убедить себя, что да, ему было тут не место. Никогда не будет. И это было нормально. Совершенно нормально. Правда. Это были простые правила его мира. Ему никогда не была дарована та свобода, которой, похоже, были наделены Хината и Ячи. Только те, кто выросли под чьей-то заботой, могли вести себя так беззаботно и открыто. Это ранило его, где-то глубоко внутри чувство, которое Кагеяма не мог (не хотел) определить, но, даже несмотря на него, ему очень хотелось, чтобы эти двое никогда не просыпались от этого сна. Хотя он точно знал, что когда-нибудь это придется сделать абсолютно всем. Только когда Асахи упомянул, что они готовились к пиру в честь какого-то праздника, его темные мысли приняли иной оборот. Пир. Что бы там эти люди не имели в виду под этим словом, все, что Кагеяма успел тут попробовать, было просто великолепным, и его рот тут же наполнился слюной. Ни с того ни с сего он уже не мог дождаться вечера, хоть это и значило, что ему придется есть… буквально со всеми. Даже с теми, кто еще не был в лагере и должен были вернуться. Но вот еда…

***

Кагеяма столкнулся с даже большим количеством людей, пока все готовились к пиршеству — лагерь гудел от предпраздничного настроения. Там был парень даже ниже Хинаты (а Кагеяма только недавно запоздало понял, насколько он был маленьким), который все никак не переставал кричать и практически прыгать повсюду. Сначала Кагеяма забеспокоился, думая, что что-то действительно не так, но, как оказалось, он просто тоже возбудился перед вечером. Еще там был его друг, который был примерно настолько же шумным, только намного выше и страшнее. Когда он глянул на него, Кагеяма тут же отвернулся, даже и не думая играть в гляделки с таким человеком. С первого взгляда он выглядел таким же устрашающим, как и Асахи, вот только был действительно опасен и чрезвычайно энергичен. Единственным, что слегка расслабило его, было то, что в какой-то момент они оба побежали к Ячи, и она перенесла их атаку, даже не вздрогнув — Кагеяма испугался на секунду, но потом до него дошло, что они всего лишь крепко прижимались к ней, а она смеялась, похлопывая их по спинам и тихо что-то бормоча в ответ. — Все в хорошем настроении, — прокомментировал Хината со своего места у костра, убедившись, что пламя горит достаточно сильно, и перевернув блестящее мясо, чтобы оно хорошо прожарилось. — Киеко и Саеко сегодня вернутся с рынка. Они принесут кучу интересных вещей, но, самое важное, мы снова будем все вместе. «Снова будем все вместе». Произносить это вслух и ждать этого с нетерпением было так странно. Кагеяма задумался, а каково это — ждать чьего-то возвращения домой. Или иметь место, которое стало бы твоим домом. Если он у него и был, дом был в его сумках, в шагах, что несли его от места к месту, в путешествиях в одиночку и уединенном воздухе прохладного утра, когда рядом не было ничего, лишь тихий мир и его собственное дыхание. — Да и еда будет просто невероятная. А вот это Кагеяма уже хорошо понимал. Чего он, вообще-то, не мог сказать о Хинате. Кагеяма все еще был исключительно настороже рядом с ним, да и поведение Хинаты этому способствовало. Он казался более отдаленным, а… в остальном… продолжал говорить с ним, как обычно. Но в их беседах теперь не хватало той самой присущей им раньше легкости. Или скорее, той легкости, с которой Хината говорил с Кагеямой. И он скучал по ней. — Кстати говоря, не хочешь помыться для начала? Наверное, чувствуешь себя ужасно, у тебя уже давно нормального купания не было. Уши Кагеямы запылали. — Я обтирался. — Да, но купание в ручье — дело совсем другое. Рану пока мочить не стоит, но в принципе помыться можно, если осторожно. К тому же у нас все еще есть мыло. Оно немного жжется, зато после него ты как заново родился. Перспектива настоящего погружения в воду и ощущения чистоты внезапно стала непреодолимо желанной. И мыло. Кагеяме было так неприятно, противно и плохо в собственной коже, что выбора у него особо не было, и это помогло бы ему почувствовать себя намного, намного лучше. — Ты должен говорить мне, что тебе хочется, знаешь ли. Хината посмотрел на него, и атмосфера напряглась намного сильнее, чем требовалось. — Я не смогу помочь тебе, если ты не будешь говорить со мной. С чего тебе вообще помогать мне? С чего тебя заботят мои желания? Кагеяма удержал этот вопрос в себе, и ком в горле все рос и рос с каждой его потребностью, о которой он не смел заявить. Наверное, ему вскоре и есть не надо будет, насытится одними своими желаниями. — Мне хотелось бы помыться. — Вот видишь, разве это так сложно? — Хината наклонил голову и улыбнулся своей глуповатой улыбкой, которая пробудила зависть и раздражение в Кагеяме, а еще какое-то иррациональное желание, чтобы эта улыбка никогда не сходила с лица Хинаты.

***

Кагеяма все думал, а ничего, что они оставили костер на кого-то другого, чтобы снова спуститься вниз по ручью, но Хината попросту сказал бы ему не беспокоиться, так что смысла спрашивать его не было. Так или иначе, он надеялся, что его отпустят одного, чтобы очиститься в одиночестве. Правда, после той постоянной заботы, в которой нуждался Кагеяма, будучи опасно близко к вратам смерти, смысла стесняться не было. Хината видел все, что мог, да и Суга тоже. И этих двоих, похоже, никоим образом не тронул беспорядок, который представляла собой его спина, так что причин волноваться не было. Если бы кто-нибудь узнал, они бы уже давно выгнали его или сотворили что похуже. И все же он не мог немного не волноваться, ощущая стресс, бегущий по коже мурашками. Особенно когда он увидел, что в воде были еще двое. В целом Кагеяма вообще не любил показывать кому-либо свое тело. Когда Суга сказал ему, что вся его история была написана узором шрамов на его теле, он был абсолютно прав, и Кагеяма не был готов показывать те отметки, что оставила на нем жизнь кому бы то ни было. Но они все-таки уже пришли, так что поворачивать назад в лагерь было явно поздно. — Неужели застеснялся? — Нет, — огрызнулся Кагеяма. Хината умел раздражать его, злить до невозможности и заставлять волноваться об этом идиоте, что еще больше добивало его. Что ж, черт с ним. Тут уже никак не выкрутишься. Кагеяма быстро разделся и позволил себе вдохнуть, когда вода уже почти лакала его рану, но спрятала большинство шрамов. Он старался не присматриваться к другим двоим, но, определенно, избежать столкновения хотелось лишь ему. — Ох, так этот нахлебник теперь и нашей водой тоже пользуется? — Тсукки, — пробормотал парень рядом с ним, чуть поднимая руки, словно готовясь физически придержать своего друга, если потребуется. Кагеяма отвернулся, горя от стыда и злясь только больше. Они что, решили показать свои настоящие лица? Вот как они на самом деле о нем думали? — Закрой свой рот! — проорал Хината позади него. — Сам-то не лучше, или ты забыл, что случилось, когда ты прибыл сюда, Тсукишима? Когда он поравнялся с Кагеямой, его волосы уже были мокрыми и в кои-то веки не торчали по сторонам. Видеть его таким было удивительно мило. Такая истерически отчаянная мысль в ситуации, где он не знал, рвануться ли в схватку или отступить так быстро, насколько возможно. Драка явно не казалась лучшим способом в тот момент, так что… — Не слушай его, — сказал ему Хината, и Кагеяма нашел тепло в его глазах, способное успокоить его разбушевавшиеся нервы. — У него сложный характер. Тсукишима цокнул языком. — Ну, я хотя бы был полезен с самого начала и не кормился на чужой щедрости. — Ты чуть не убил Энношиту! — Достаточно! Веснушчатый парень рядом с Тсукишимой, казалось, сам удивился тону своего голоса, зато нужный эффект был достигнут. Тсукишима снова цокнул языком, но послушался и прекратил бросаться в него своими обвинениями и комментариями. Хината все еще выглядел готовым поднять на него кулак, если понадобится, но вместо этого предпочел нырнуть. Кагеяма решил окончить это как можно быстрее и повернулся, чтобы достать мыло, — настоящее мыло, — и пусть быстрое, простое купание не было особенно роскошным, чувствовал он себя после него просто невероятно. У Кагеямы все еще было хорошее настроение, когда он вновь оделся, повернувшись спиной к остальным — но звук позади немедленно заставил его напрячься, его инстинкты закричали, как сумасшедшие, прогнозируя что-то неприятное, прежде чем Кагеяма даже успел подумать, что это может быть. — Не может быть, — сказал Тсукишима голосом хищника, нашедшего потрепанную добычу. — Это ты. Какого черта вы тут забыли, ваше величество? Углом глаза Кагеяма заметил, как вертелась голова Хинаты от него к Тсукишиме. — Ваше величество? — невинно повторил он, и Кагеяме потребовалась вся сила воли мира, чтобы попросту не взорваться от услышанного. Кагеяма снова повернулся к ним лицом, чтобы спрятать спину, хотя теперь было уже поздно. Как Тсукишима мог узнать? Что, черт побери, ему было известно? — Что ты имеешь в виду? — спросил Хината, все еще злясь на Тсукишиму. И сколько же осталось времени до того, как он обозлится на Кагеяму?.. — Почему бы тебе не объяснить ему, король? Ох, прости. Никакой ты не король. Ты ничто, всего лишь королевский пес. Слова словно резали его плоть, вот только без благодатного онемения от шока. Клинок врезался в самую болезненную точку, шрам, который никогда не излечится, будет всегда находиться под угрозой разрыва и кровотечения. Кагеяма сжал кулаки, — или хотя бы попытался, — и боль в плече с радостью отвлекла его от того, что съедало его заживо изнутри. Он знает, он знает, он знает. Он всем расскажет. Начиная с Хинаты. Человека, которому поведать это Кагеяма хотел в последнюю очередь. — О чем ты, черт побери, говоришь! О чем это он, Кагеяма?.. Кагеяма? Ты в порядке? Кагеяма молчал, закрыв рот и глаза, желая хоть сквозь землю провалиться, убежать отовсюду, желая прекратить существовать на какое-то время, лишь до момента, когда он поправится и снова сможет бегать. Даже если его ноги будут ватными, если они будут ранеными или истекающими кровью, ему все еще хотелось продолжать, он не мог просто сдаться — он хотел жить, просто не… не сейчас. — Даже псом тебя назвать язык не поворачивается. Собаки преданные. Ты же больше похож на крысу. — Заткни. Свой. Рот, — прокричал Хината, каждое слово казалось острым и раскаленным. — С чего бы это? Я попросту спасаю тебя от перспективы проснуться с ножом в спине. Прояви благодарность. Есть какие-нибудь оправдания, королевская крыса? Кагеяма подавился бы каждым словом, которое попытался бы выдавить — он давился воздухом, которым дышал. Выхода не было. Идти некуда. Сказать нечего. Никакая вода в мире его не отмоет. Он мог отскрести с себя всю кожу, и все же, он никогда не смоет кровь со своих рук, никогда… — Единственный из нас, кто когда-нибудь проснется с ножом в спине — это ты, — тихо пробормотал Хината, но достаточно громко, чтобы Кагеяма услышал, а затем голос Тсукишимы снова впился в его уши. — Разве ты не видел ту метку у него на спине? Хотя ты вырос в деревне — ты бы ее не узнал. Это королевская метка. Потому что твой маленький друг был королевским псом и делал за него всю грязную работу, заставлял замолчать всех, кто смел выступать против него или платил недостаточно быстро — он был лучшим убийцей в округе. Пока однажды он не убил своего владельца и больше никогда не показывался на… — Да ты понятия не имеешь! — закричал Кагеяма, и горло зажгло от громкости его голоса. — Ты ничего не знаешь! — Я знаю, что эта метка была на каждом объявлении «разыскивается» в королевстве, но тебя все равно никто не поймал — интересно, как это так получилось? Метку довольно-таки хорошо видно под всеми шрамами. Неужели ты попросту убивал любого, кто тебя узнавал? — Я его не убивал! Кагеяма резко вздохнул, пытаясь глотнуть воздуха, сильно дрожа. Его кожа казалось такой грязной, грязной, грязной, промокшей в его прошлом. Он резко развернулся и доверился инстинкту, который спасал его от неизбежных поимок уже множество раз: он попытался сбежать. — Ты такой засранец! — услышал Кагеяма слова Хинаты, прежде чем тот повысил голос, чтобы позвать его. — Кагеяма, подожди! Игнорируя его, Кагеяма слепо ворвался в лес, не заботясь о том, куда ноги понесут его. Его зрение было затуманено воспоминаниями, которые угрожали сломать его, воспоминаниями, от которых он никогда не убежит, но он не мог перестать пытаться, ему надо было идти дальше, бежать… — …геяма! Внезапно голос Хинаты прорвался сквозь дымку его разума, взрываясь у него в ушах в тот момент, когда его толкнули в сторону. Инстинктивно Кагеяма попытался обрести равновесие и избежать падения, раскинув руки, но его плечо взвыло от боли и нарушило концентрацию. Кагеяма ударился о землю здоровым боком, весь воздух выбило у него из легких, и он заморгал, привыкая к новой картинке вокруг него, все еще весьма туманной. Довольно-таки знакомый ему запах леса, окружавший его последние несколько дней, был сильнее у земли, и Кагеяма быстро сел, тут же вспоминая тот самый день, когда он был предан. — Еле успел, — выдавил запыхавшийся Хината, сидя на земле с помятыми старыми листьями и крошечной веточкой, запутавшейся у него в волосах. — Не ходи никуда один. Мы переустановили ловушки — некоторые из них опасны. И даже в другие никакого удовольствия попадать нет. — Я его не убивал, — повторил Кагеяма, отчаянно пытаясь оправдаться, рассказать свою историю, а не обнаружить каждую ее болезненную деталь насильно вытащенной на свет. Ущерб был нанесен, его внутренности ныли и болели, его позорное прошлое было открыто. Что ему было терять? — Не убивал. Я увидел шанс сбежать и воспользовался им. Я больше никогда не убивал. Клянусь, я больше никогда не убивал, и я никогда больше не… я изменился. Я никогда не хотел этой крови на своих руках. Я… Его голос затих, слов не хватало, чтобы охватить его чувства, те, что буйствовали у него внутри на манер дикого животного, отчаянно желая сказать Хинате, что Кагеяма не был машиной для убийств, не был бесчувственным, неразумным роботом-убийцей. Он прикрыл свою левую руку, подтягивая ее ближе к телу, пытаясь спрятать обе от Хинаты. Одна лишь мысль об открытом, беспечном взгляде Хинаты в его сторону, который теперь будет смотреть на него с вечным подозрением и опаской, была слишком тяжела, чтобы её вынести — поэтому он не поднимал головы. Напряжение в его теле было настолько сильным, что мышцы ныли, а рана болела от свежей нагрузки. Может, боль будет сопровождать его вечно. Может, он это заслужил. Движение на краю его поля зрения взбудоражило его, и на секунду его сердце остановилось, когда Хината протянул к нему руки, и неожиданное прикосновение потрясло его до глубины души. Хината взял его ладони в свои, нежно и свободно держа их, а его большой палец осторожно соприкоснулся с его ладонью, словно запоздалый жест, и сердце Кагеямы билось так громко в его груди, что он удивился, как вообще услышал слова Хинаты. — Никто из нас не хотел, — очень тихо сказал он ему. — Если ты изменился, прошлое тут больше не имеет никакого значения. Большинство из нас когда-то сделали что-то, чем мы не можем гордиться. Но это же не значит, что твои руки теперь неспособны сделать что-то хорошее, понимаешь? Прошлое — это прошлое: имеет значение лишь то, что ты планируешь для своего будущего. Тебе еще предстоит столько всего сделать и создать в этом мире, и я буду рядом с тобой, если… если ты захочешь. Так что пожалуйста, не плачь больше, хорошо? Кагеяма зажмурился, но слезы, о которых он даже и не подозревал до тех пор, пока Хината не попросил его перестать плакать, попросту выплеснулись наружу. Он хотел стереть их, спрятать от стыда, но никак не мог достать свою ладонь из теплых рук Хинаты, убрать их от добрейшего прикосновения, когда-либо дарованного ему. — Прости, — выдавил он, и потом никак не мог остановиться, повторяя это слово снова и снова, извиняясь перед Хинатой, извиняясь перед всеми, кого ему было приказано убить, извиняясь за все, извиняясь перед собой, постоянно мысленно прижимаясь к Хинате и его обещаниям. Никто никогда не говорил ему, что руками можно было делать что-то хорошее, и его желание поверить в это было настолько сильным, что оно прорвало все его рубцы вновь. — Твоя левая рука… ты ведь теперь можешь ей немного двигать, правда? Крошечная деталь, которую заметил Хината, прервала извинения Кагеямы, которыми он вскоре мог уже подавиться, и искренняя улыбка Хинаты словно остановила кровотечение. — Это потрясающе. Прямо как знак. Кагеяма попытался глотнуть воздуха, но прозвучало это больше похоже на всхлип. Хината сжал его ладони, а потом отстранился, вставая на ноги. — Я вернусь через секунду, — успокоил он его, прежде чем Кагеяма успел запаниковать. Хината убежал в лес, все еще босиком (как он вообще ходил без обуви?), быстрыми и уверенными шагами. Вернувшись, он принес с собой шероховатую льняную рубашку, которую тут же дал Кагеяме. — Ты ведь не любишь, когда у тебя спина открыта, верно? Давай я тебе помогу, а потом надо возвращаться. Кагеяма позволил себе принять помощь, стараясь не обращать внимания на шепчущие в его голове голоса, утверждающие, насколько он был бесполезен. Усталость, тянущая его вниз, притупила все его беспокойства и чувства, кроме мимолетных прикосновений Хинаты и мягкой ткани на коже, а также ласковой надежды, что все еще мерцала внутри него, как тлеющие угольки. — Если ты не пробовал еду Асахи на пиршестве, то, считай, и не жил. Будет здорово! Кагеяма вытер глаза и нос рукавом, и его губы дернулись в слабой, необычной попытке улыбнуться.