Потеряемся вместе

Глава, в которой все пытаются держать себя в руках, пока все выходит из-под контроля.

* * *

— Х-Хината… Горло Кагеямы жгло от проглоченной воды, которую он уже выкашлял, тело болело от удара о поверхность воды — что неудивительно, ведь он врезался в воду, падая с очень большой высоты. Но все это не имело значения. Секунду назад Хината все еще шевелился, каким-то образом удерживал их обоих на поверхности и вытащил на берег. Но теперь Кагеяма мог лишь взять его безвольное тело в свои руки и держать его, пока слезы смешивались с водой, стекавшей с его волос. — Хината… пожалуйста… — его голос сорвался, и у него случился очередной приступ кашля; сердце колотилось слишком тяжело из-за шока, столкновения с поверхностью и времени, проведенного под водой, пока он боролся с течением, тонул. Как мог Хината найти в себе силы вытянуть его к воздуху, а теперь… теперь?! — Н-не… уходи… у-умоляю, Хината… Кагеяма крепче прижал своего друга к груди — он был мокрый насквозь, вода лилась с него ручьями, а из раны все еще сочилась кровь. От солнца уже не осталось и следа, в воздухе витал лишь неприятный холодок, принесенный с собой тенями, словно накрывшими его с намерениями высосать все тепло из его тела, все тепло из тела Хинаты, всю его жизнь. Что же делать, когда у тебя в руках умирает твое солнце? — Нет… — взмолился он, поддавшись приступу паники. Его внезапно осенило, что Хината, возможно, больше никогда не откроет глаза, что эта стрела могла убить его — стрела, которой было предназначено прикончить Кагеяму. Если кто и заслуживал смерти, то это был он сам, но не Хината, только не Хината. — Нет, нет, ты н-не можешь… Его зрение так помутилось от слез, что он едва мог разглядеть Хинату. Воронье перо помялось и прилипло к его груди, зажатое между неподвижным телом Хинаты и им самим. Бесполезные обещания. Он умрет из-за тебя. Ты уничтожаешь все. А что, если Хината уже?.. Из его горла вырвался всхлип. Он больше не мог ничего произнести, но его разум наполнило мыслями — словно водопадом, затапливающим маленький пруд. Хината, Хината, прошу тебя, мне так жаль, мне так жаль, я не знаю, как лечить людей, я лишь… Среди всепоглощающей тьмы шторма, разразившегося внутри него, промелькнула вспышка, крохотный лучик света. Яростная надежда, которой он никогда и не чувствовал. Но ты знаешь, прошептал ему голос, заглушая все остальные, которые твердили, что он способен только на это — приносить смерть и разрушения всем, кого он когда-либо любил. Ты умеешь исцелять. Так вот и займись этим. Спаси его. Что же он творил? Жался к Хинате и плакал. Он изменился, стал чем-то большим, нежели его шрамы и прошлое. Разве Суга не обучал его этому? Разве Суга не сделал его способным помогать людям? Он дал ему достаточно, чтобы попробовать все изменить. Достаточно, чтобы бросить вызов судьбе, предназначенной дорогим ему людям. Он не потеряет Хинату. Прости меня. Прости за то, что колебался. Я спасу тебя, обещаю. Он все еще не доверял своему голосу, но аккуратно положил Хинату на бок и быстро отер слезы тыльной стороной ладони. Думай, думай. Ранение стрелой, не навылет. Что тебе необходимо? Трясущимися руками он стиснул зубы и открыл свою сумку. Вода сделала его травы бесполезными, но сосуд с дезинфектором был цел, надежно закупоренный. Как и целебная мазь Суги. Ему хотелось разрыдаться от облегчения, но он заставил себя сосредоточиться на сборе необходимых медикаментов. Паника и страх все еще холодили его кровь, бесновались в теле, пытались захватить его разум. Но он прекрасно понимал последовательность своих действий. Он практически слышал ласковый, но строгий голос Суги, подсказывающий ему и дающий советы. Он полностью положился на свои алгоритмы — они словно были безопасной тропкой в системе канализации под замком, про которую много лет назад рассказал ему Иваизуми. Тропой, которая привела его к свободе. Тропой, которая в этот раз спасет жизнь Хинате. Кагеяма не знал, когда точно, но в какой-то момент он заговорил с Хинатой. Он вслух объяснял свои действия, может, потому что это помогало ему не сойти с ума, сосредоточиться, кто знал. Ему было все равно, лишь бы помогало. Он проклинал свою слабую руку, потому что все было бы намного проще без чертовой раны и ее последствий. Или если бы Суга был рядом, чтобы нормально позаботиться о Хинате. Когда промоченная в крови стрела уже лежала на земле, а его руки окрасились кровью Хинаты, он начал рассказывать об Иваизуми. О своем детстве. О тех немногих воспоминаниях, которые остались у него от матери — колыбельной и нежных руках. О том, как обстояли дела до того, как он привлек внимание короля. Когда Кагеяма затих, Хината лежал с оголенным торсом, а спина у него была перевязана рубашкой, которую Кагеяме пришлось с него срезать. Глаза у него все еще были закрыты, а его грудь слабо, но ровно поднималась и опускалась. Солнце ушло окончательно, лишь за водой мелькала полоска света. Кагеяма устроил какое-то подобие постели, чтобы Хинате хотя бы было удобно лежать. Потом он выдавил из себя последние силы и перенес Хинату на солнечное место. У Кагеямы все еще была одышка, пальцы тряслись так сильно, что он едва мог убрать пряди волос с глаз Хинаты. Он положил свою ладонь рядом с его лицом, а в горле у него все встало колом. Казалось, в нем назревал новый поток слез, но он сдержал его. Он наклонился и нежно поцеловал Хинату в висок, а потом стянул с себя рубашку, уже высохшую к этому моменту, чтобы прикрыть ей своего друга. — Я скоро вернусь, — выдохнул Кагеяма, зная, что Хината не слышал его — и все равно, лучше было ему пообещать. — Я найду тебе мака и древесины, чтобы разжечь костер. Раздобуду нам пищу. Я жутко тебя избалую, когда очнешься, ты… ты чертов идиот. Его голос чуть не сорвался, и он быстро поднялся на ноги, исчезая за деревьями. Наступила ночь. Хината все еще был без сознания. Кагеяма глядел на потрескивающие языки пламени; у него уже мушки в глазах залетали от того, как долго он пялился на огонь, но ему было все равно. Время от времени он тыкал в костер заостренной палкой, чтобы как следует поджарить рыбу, пойманную им ранее. Но без Хинаты аппетита у него не было. Этой едой он хотел поделиться с ним. Этого было недостаточно, прошептали голоса внутри него. С наступлением темноты они стали намного громче, прокрались в закоулки его разума, пользуясь тем, что Кагеяма принялся усиленно размышлять. Будут ли Карасуно волноваться о них? Будут ли Карасуно в безопасности? Нет, никогда. Они следующие. Любой может стать следующим. И это твоя вина. Ты привел ее сюда. Без тебя Карасуно бы жили мирно и счастливо. Без тебя никого не ранили бы. Ты должен был тогда подохнуть. Ты проклял Хинату, проклял Ячи и Сугу. Ты проклял Даичи. Ты всех их проклял. Кагеяма с трудом поднялся на ноги, впиваясь пальцами в голову, и потянул за волосы до тех пор, пока не стало больно, пытаясь заставить голоса заткнуться, мысли — исчезнуть, оставить его в покое. Но разве они были неправы? Какой был толк от того, что Кагеяма кое-как подлатал его рану, и то не доведя работу до конца, если Хината все равно умрет? Если бы его не ранило, он бы спасся. А вот так… так его ничего не могло спасти. Он бы умер, как и все остальные, которые посмели довериться Кагеяме, попробовали войти в его окружение. Он начал расхаживать вокруг костра, а потом до того места, где лежал Хината, на лице которого выплясывали тени. Он выглядел таким маленьким и потерянным. Таким же, каким чувствовал себя Кагеяма. Ему снова хотелось заплакать, но больше всего ему хотелось закричать и орать, пока его легкие не перестанут работать. Может, ему и стоило утонуть. Он не знал, с чего вдруг взялся за это. Возможно, это была отчаянная попытка сбежать от собственных мыслей, но он начал рассеянно напевать неточный мотив колыбельной, которую помнил от матери. Нет, так не пойдет. Он остановился и сосредоточился на подборке правильного мотива, правильной мелодии, которая совпала бы с его воспоминанием. Наконец, он присел, когда почувствовал, что у него получилось, и позволил себе погрузиться в нее, будучи неуверенным, успокаивала ли его сама мелодия или то, как она раздавалась прямо из его груди, заставляя его чувствовать вибрации по всему телу. Он продолжил петь, пока не ощутил, что с ума, похоже, сходить не собирался, даже когда умолкал. Затем он медленно позволил треску костра снова заполнить тишину, чувствуя себя удивительно… спокойным. — Не… Он был таким уставшим и завороженным своей мелодией, что сразу и не осознал. Но тут с его губ сорвался приглушенный вскрик и он мгновенно приник к Хинате, в глазах которого заблестели огоньки костра, пока он пытался увидеть Кагеяму. Его пальцы дрожали, словно он хотел ими пошевелить, но пока был не в состоянии. — Останавливайся, — прошептал Хината, едва оставаясь в сознании. Изо рта Кагеямы вырвался странный звук, не всхлип и не смешок, а что-то среднее, что-то свободное, полное надежды и облегчения, но все еще омраченное ужасом. Кагеяма и не знал, что он был способен издавать такие звуки, но он вообще многого не знал до своей встречи с Хинатой. — Ты… — он не смог подобрать слов, но протянул к нему руку, переплел его пальцы со своими и крепко сжал его холодную и влажную руку. — Все будет хорошо. Я рядом. Я все исправлю, обещаю тебе. — Больно, — прошептал в ответ Хината, пытаясь говорить громче. — Продолжай… — он сделал несколько шумных вдохов, веки его закрывались против его воли. Кагеяма сумел прочесть последнее слово лишь с его губ, потому что услышать голос Хинаты он уже не мог. Петь. Не останавливайся, продолжай петь. С тяжелым, невыносимым чувством в груди Кагеяма лег рядом с Хинатой, чувствуя себя невероятно усталым. Он протянул руку и нежно провел пальцами по волосам Хинаты, аккуратно помогая их лбам соприкоснуться. Закрыв глаза, он снова начал напевать — напевать единственную утешительную песню, которую он слышал за всю свою жизнь, пока в его груди что-то надломилось и начало кровоточить. Может, это и правда была она. Любовь. То, чего он никогда не понимал — возможно, дело было в том, как его пальцы прикасались к прядям волос Хинаты, а с губ доносилась не совсем мелодичная колыбельная до тех пор, пока он не заснул от измождения и не погрузился в мир снов о падениях и крови на своих руках.

* * *

Нишиноя отклонился на спину и посмотрел на знакомую крышу из листьев над головой. Рука у него словно одеревенела и онемела наполовину, но он решил не убирать ее с плеч Ячи. Она пришла к нему ночью, вся в ужасе, и спросила, не видел ли он Киеко. Рю случайно услышал это и выглядел так, словно ему молния прямо перед носом в землю ударила. — Так вот почему она… Выражение его лица и тот факт, что Киеко нигде не могли найти, говорили сами за себя — Киеко пропала. Дрожащая Ячи попросила разрешения покараулить с ним, потому что она все равно не смогла бы уснуть. Какое-то время она держалась, но потом расплакалась. Если Нишиноя и не мог чего-то выносить, то это были слезы его друзей. Но, как оказалось, его плеча ей хватило. Он просто постарался поддержать ее, пока она успокаивалась, а потом уснула на нем. И даже теперь он не хотел тревожить ее. Странно это было. Он никогда не думал, что мог злиться на Киеко, но сейчас именно это он и испытывал. Как она посмела уйти и так поступить с Ячи? Еще и ни слова никому не сказав? Какого черта им теперь делать? Боже, Даичи будет чертовски зол. Даже Рю выглядел так, будто сдерживал далеко не одни только ругательства. После целой ночи безо всякого сна и будучи настороже на случай атаки — хотя даже если бы это случилось, вряд ли от него была бы хоть какая-нибудь польза, эти гребанные костыли сделали его совсем бесполезным — он благодарно повернулся к сереющему утреннему свету. По крайней мере, ночь прошла спокойно. А то, понимаете. У них пропала хренова туча людей, над ними нависла планируемая атака. И даже когда все это случилось, он мог лишь хромать на своих костылях. Боже, как же он это ненавидел. Разумеется, его взрывчатка была его яркой фишкой — ха, яркой, поняли? — но в схватке один на один, в которой он обычно мог постоять за себя, его уже можно было считать покойником. И разумеется, это должно было произойти именно тогда, когда лагерь нуждался в нем больше всего. Нишиноя себя отчасти ненавидел за то, что словил ту стрелу. Но опять же, как Асахи любил ему напоминать, могло быть намного хуже. Помяни черта — Нишиноя настороженно/устало вытянул нож на каком-то автомате, не успев этого даже осознать, но крутанул его в пальцах и снова с легкостью вернул в ножны, завидев своего друга. С губ Ячи донеслось мягкое, тихое бормотание, и она уткнулась носом в его плечо. Асахи мирно приподнял руки, похоже, извиняясь. Вот только за что — Нишиноя никогда не сможет понять его до конца. Но это ничего. Ему и не требовалось. Он все равно знал его лучше всех из жителей лагеря. Что немудрено, ведь они были рядом, сколько себя помнят. — Йоу, — поприветствовал он его, будучи настолько усталым, что его словам явно недоставало энергичности. Но рядом с Асахи такое можно было себе позволить. Очевидно, он и выглядел дерьмово, потому что Асахи тут же заволновался. И не только о нем. Нишиноя ответил быстрее, чем Асахи успел озвучить свой вопрос. — Киеко пропала, — мрачно прошептал он. Его левая рука невольно сжалась в кулак. — Ячи-чан расстроена. Ума не приложу, куда она вообще могла уйти. Почему всех девчонок так тянет за лагерь по каким-то непонятным гребанным причинам? — Киеко… — Асахи опустил взгляд, но на секунду Нишиноя заметил боль в его глазах. Возможно, его трусливый друг знал о ее мотивах больше, чем мог понять Нишиноя. — Ты не мог бы, э-э, отнести Ячи-чан в кровать? Думаю, там ей будет намного удобнее, чем на моем плече. Я должен… Он прикусил губу, будучи неуверенным насчет своих предчувствий, но опять же — разве они его когда-нибудь подводили? Ладно, может, пару-тройку раз он и поторопился с использованием взрывчатки. У него просто как-то всегда руки чесались. Но это не значило, что сейчас он был неправ. К тому же, Рю, скорее всего, будет в карауле, пока не вернется Саеко. А когда это случится — одному Богу известно. Единственное, в чем Нишиноя не сомневался, так это в том, что она вернется. Это же Саеко. Она была и его сестрой тоже, и она ни за что не сдастся. Она была невероятной и непобедимой. Насколько он ее знал, она могла вообще показаться в лагере с проблемным братом Тсукишимы на плече и потребовать еды. Но да, придется подождать. Наверное, она чертовски взбесится, если он вот так оставит Рю с его примочками. Асахи наклонился и осторожно взял Ячи на руки. Она заерзала и промычала что-то, но он пробормотал ей какие-то ободрения в ответ, и она снова притихла. Когда он посмотрел на Нишиною, в его глазах уже было больше вопросов. — Скажу Рю, чтобы он не реагировал слишком остро, — тихо сказал Нишиноя, не желая будить Ячи, и послал другу салют из двух пальцев. — И ты тоже не беспокойся слишком сильно, а то есть за тобой такой грешок. Он поднялся на ноги и неуклюже заковылял с костылями, сжимая зубы и терпя жжение раны, а потом щелкнул Асахи по лбу, ухмыляясь тому какой забавный звук он издал в ответ. Затем он развернулся к Асахи спиной, стараясь не показывать, о чем думал на самом деле. Вот лицемер. Не один ведь Асахи беспокоился. Даже Нишиноя весь уже переволновался нахрен, ведь столько людей пропадали направо и налево, а по лесу бегали какие-то гребанные серийные убийцы. Кто бы тут не занервничал? Но это лишь давало ему лишние причины играть роль божественного стража. Пускай он был бесполезен, но он всех поддержит. Ему тоже придется притвориться, что у него все в порядке. — Эй, — позвал он Асахи напоследок. Его друг развернулся к нему, Ячи беззаботно спала, прижавшись к его груди. И выглядела при этом чертовски мило. — Что такое? Асахи, похоже, тут же начал переживать. Нишиноя широко ему усмехнулся. — Что у нас на ужин? Асахи удивился, а потом слегка натянуто улыбнулся ему в ответ. — Тушеное мясо, на этот раз оленина. Его любимое. — Идеально! Жду не дождусь! Нишиноя напустил вид радующегося предстоящему ужину человека, но на самом деле он был в восторге от того, что заставил Асахи улыбнуться. Он еще раз усмехнулся ему, а потом развернулся и пошел искать Танаку на его посту. Выяснилось, что его друга там не оказалось. Как обнадеживающе. Нишиноя тихо ругнулся, на мгновение испугавшись того, во что мог ввязаться Танака. Возможно, ему следовало побыть рядом с ним, когда они осознали, что Киеко пропала. Но Ячи нуждалась в нем… Тут он услышал глухой стук, а потом раздался крик, причем доносился он из-за границ лагеря. По его крови прошелся холодок, а тело словно пронзила ледяная молния. Он схватил свои костыли и побежал так быстро, как только мог. Это был Танака. Танака был в опасности и один только Бог знал, кто на него напал. Времени звать на помощь не было. У Нишинои все еще были при себе кинжалы и взрывчатка, а там он уж как-нибудь разберется. Все будет хорошо, главное, чтобы с его другом было все… Сцена, которую увидел Нишиноя, застала его совсем врасплох. Так он и замер, зажав под рукой костыли и положив ладонь на пояс, чтобы приободрить себя наличием родной взрывчатки, а другая рука уже сжимала клинок. Он даже не мог произнести ни единого звука. Танака стоял к нему спиной, а все его тело дрожало. Никаких нападающих вокруг не было. Когда Танака снова закричал, Нишиноя вздрогнул и невольно подался назад, запутавшись в собственных ногах. Он приземлился на задницу, костыли и все остальное. Ему хотелось ответить, сказать что-нибудь. Но в кои-то веки голос его не слушался. Он никогда раньше не видел Танаку в таком состоянии. Ни разу. С очередным вскриком Танака ударил кулаком по ближайшему дереву, не обращая никакого внимания на боль. Твою. Мать. Он стоял и дрожал. Нишиною словно пыльным мешком по голове ударило, когда он увидел, что его костяшки начали кровоточить, но кулаки все так же оставались сжаты. Когда Танака зашевелился, Нишиноя открыл рот, чтобы позвать его, чтобы не дать этому тупому идиоту еще больше навредить себе, потому что какого черта, Рю. Но в этот раз Танака уже не собирался срывать злобу. Он упал на колени, спрятал лицо в ладонях и затих. Будучи все еще неспособным говорить от кома, застрявшего в горле, Нишиноя неуклюже подобрал костыли и кое-как встал на ноги. Танака даже не отреагировал на его приближение — насколько же сильно он ушел в себя? Он дернулся и развернулся только тогда, когда Нишиноя положил ладонь на его плечо. Глаза у него были влажные, а та боль, что на мгновение разглядел Нишиноя, была тут же спрятана за пылавшей злостью. — Это не имеет к тебе никакого отношения! Оставь меня в покое! Нишиноя уставился на своего друга, который отвернулся, будто пытаясь спрятаться от него. Руки у него были прижаты к груди, а израненные кулаки выглядели слишком уж болезненно. Танака поднялся на ноги и попытался уйти. — Рю. — Это тебя не касается! — прокричал Танака. — Еще как касается! Нишиноя, хромая, обогнал его, чтобы заставить Танаку посмотреть ему прямо в глаза. — Я твой друг! Ты мне как брат! Так что не смей отгораживаться от меня! Нишиноя и сам был близко знаком с этим родом собственного достоинства. Он ненавидел проявлять слабость в присутствии остальных. Но блин, и с ним случалось подобное. И это не делало Рю ни капельки слабее. Нет уж, он был сильнейшим, самым мужественным и крутым человеком, которого он знал. — Я просто… блять. Танака дышал с трудом, вновь пытаясь прикрыть лицо. — Моя сестра… Киеко… Хината, Суга… — Я понимаю, — сказал Нишиноя. Еще как понимал. — Что, если они… Что, если Саеко… и я, я должен был… предугадать… остановить ее… — Ну и бред же ты несешь. Думаешь, смог бы остановить Саеко? Да ей море по колено. — Не Саеко. Я мог остановить ее, — Танака усмехнулся, но прозвучало это с горечью. — Киеко. Она… она пересказала мне слова моей сестры… странно было, но я не обратил внимания… а это было прощание, и я не остановил ее, а я должен был… — Мог бы, должен бы, сделал бы, — пожал плечами Нишиноя. — Разве теперь это имеет значение? Это не твоя вина, Рю. На это его друг не ответил. У Нишинои сложилось ощущение, что его слова еще не совсем дошли до него. Пускай он и говорил правду. Да ни Саеко, ни Киеко никакая армия не остановила бы. Он положил ладонь на плечо Танаки и сжал его. — У нас нет времени заниматься самобичеванием. Мы должны всех их искать. И с Саеко все будет в порядке. Как и с Киеко. С нами… все… будет… — Нишиноя нахмурился, когда что-то привлекло его внимание. Его ладонь соскользнула с плеча Танаки, и он медленно подошел туда. Танака посмотрел на него и проследовал за его взглядом, чтобы обнаружить нечто, пришпиленное к коре дерева.

* * *

— Рю! — позвал он, но его друг никак не отреагировал. Он упрямо шел вперед, не обращая никакого внимания на кричащего товарища, который пытался догнать его. — Рю! — попытался он снова, но все впустую. Он мог лишь стиснуть зубы и поторопиться следом. Что было чертовски медленно. Нишиноя и впрямь ненавидел эти костыли. — Созывается собрание! Голос Танаки прогремел на весь лагерь, как гром среди ясного неба. На другой стороне лагеря люди повернулись к ним, а другие показались из своих убежищ, уже настороже. В лагере теперь уже царила далеко не такая расслабленная атмосфера, как обычно. И все уважали Танаку. Даже Нишиноя немного пугался его — а на других, должно быть, эффект отражался еще сильнее, и они выглядели чертовски взволнованными, собираясь вокруг. А ведь они еще даже не знали. Они просто не знали. Твою мать. Твою мать. — У нее в заложниках Даичи! Услышать эти слова было равносильно удару под дых. Но еще хуже было увидеть Ячи, стоящую у входа в ее убежище, и то, как она прикрыла ладонью рот. Даже со своего места он слышал ее приглушенный всхлип. Она немедленно попыталась взять себя в руки, но было видно, как сильно тряслось ее тело. Нишиною охватила новая волна злости и паники. Он должен был быть их стражем. Он должен был хранить этот лагерь от вторжений. Но какого хрена ему делать, если все они пропадали буквально из-под носа?! Какого хрена ему делать, если гребанный Даичи пропал?! Нет, не просто пропал. Он был в заложниках. Неосознанно они с Асахи одновременно потянулись к Ячи. Они приобняли ее и обменялись взглядами над ее головой. В этот момент Асахи не дрожал, хотя, наверное, был в ужасе. Именно этим Нишиноя в нем всегда и восхищался. Его теплые глаза были полны страха и недоумения, но под его трусливым поведением была непоколебимая, стальная решительность. Пока Танака стоял в центре собирающейся группы, его тело тряслось от гнева. Похоже, он был на краю отчаяния, нервного срыва. Видеть Танаку в таком состоянии… Танаку, уверенную силу в его жизни. Того самого друга, который сломил все стены вокруг Нишинои и с тех самых пор всегда поддерживал его. Асахи был рядом с ним сколько он себя помнил, но никто другой с ним так и не сблизился. А потом появился Танака, он упрямо и настойчиво пробивался, и у него получилось. Нишиноя не мог видеть его таким. — Даичи и Киеко пропали! — прокричал Танака, голос которого чуть ли не надрывался от снедающей его внутри злобы. — И пора нам уже нахрен что-нибудь предпринять! Собрались и остальные — Инуока и Лев, взгляды которых были пустыми от шока. Особенно долговязый гигант выглядел так, словно только что восстал из мертвых, чертовски бледный и с темными кругами под глазами. Кенма неторопливо шел к ним на костылях, но тут подоспел Куроо, поддержавший его за талию, и помог ему дойти быстрее. Ячи подняла голову, глядя на Асахи, открыла рот, но так и не смогла ничего сказать. Она вновь похлопала ладонью по губам и зажмурилась, качая головой. Асахи прижал ее поближе к себе. На самом деле, Нишиное хотелось последовать ее примеру — прислониться к Асахи и впитать в себя его ободряющую ауру силу, пока у него не пропадет ощущение, словно мир вокруг него разваливался на части. Нарита, хромая, подошел к ним, выглядя так, словно он не спал столько же, сколько Лев. Должно быть, Энношита остался в лазарете с целительницей, но ее подруга нашла в себе смелости прийти. Мерле или как там ее. Она была милой, но с исчезновения Саеко передвигалась по лагерю еще настороженней, словно находилась на минном поле. — Что происходит? — шепотом спросил Нарита, приостановившись рядом с ним. — Быть не может… — его взгляд набрел на Ячи, и он невольно сглотнул, вновь глядя на землю. — В смысле, Даичи пропал?! — потребовал ответа Куроо. Асахи, стоявший рядом с ним, внезапно выглядел виноватым, и Нишиноя злобно посмотрел на него за это. Его так достало, что все винили себя за гребанных идиотов, которые считали, что могли просто взять и уйти. — Послушай, Танака. Не надо всех так заводить. Танака дернул кулаком, и на мгновение Нишиноя подумал, что он врежет Куроо, но он всего лишь сунул ему в лицо лист бумаги, все еще дрожа. Отсюда было видно, что его глаза снова повлажнели, но Нишиноя отчаянно надеялся, что это было лишь его воображение. Прочитав сообщение на бумаге, Куроо, казалось, пал духом. Кенма мягко, аккуратно взял бумагу из его застывших пальцев. Все собравшиеся затаили дыхание. Тсукишима вышел из лазарета, как всегда с каменным лицом, но сам факт того, что он пришел, являлся показателем того, насколько ему это было небезразлично. Кенма медленно опустил руку, не выпуская из нее несчастное сообщение. — Оно было пришпилено к дереву кинжалом вместе с его глазной повязкой, — прошептал Танака опасно низким голосом, звучащим так, словно он был на грани. Нишиноя убрал руку со спины Ячи и прошел чуть вперед, потому что он хотел быть там, рядом с ним. Но Танака был в центре собравшейся группы, поэтому Нишиноя не мог просто взять и подойти к нему. Ему там было не место, как сильно бы ему ни хотелось утешить его. — И Киеко тоже исчезла. Скольких мы уже потеряли? Семерых? Восьмерых? Восемь наших людей! Включая нашего гребанного лидера! Знаете, что это значит?! Вы хоть понимаете?! Даже Куроо, Куроо, который сам был лидером и всегда пугал Нишиною до чертиков, казался маленьким и потерянным пред лицом отчаянной злобы Танаки. — Разумеется, понимаю! — нерешительно крикнул он в ответ. Его голос колебался. Казалось, он не хотел говорить для толпы, но должен был. Все вокруг начали разговаривать, громче и громче с каждой секундой. Страх был словно искрой. Он перескакивал от одного человека к другому и заставлял все пылать синим пламенем. Нишиноя всегда восхищался тем, как Танака мог подбить на что-то кого угодно и вести их за собой. Но это никогда не порождало такого эффекта неустойчивости, никогда не порождало неприятности вместо чувства единства и силы коллектива. — Он прав! — громко завопил Лев. Глаза у него были распахнуты так широко, что это тревожило Нишиною. Он сам начал поддаваться панике. И ничего не мог с собой поделать. Кто будет следующим? Ячи-чан? Асахи? Что им делать? Даичи? Киеко? Хината?! Суга?! Все они исчезли. Многие другие были ранены. Киношита все еще был в нестабильном состоянии, хотя и пережил ночь. Все остальные уже вообще могли быть мертвы. Они все нахрен поумирают. И Нишиноя ни черта не мог с этим поделать. Как же он, блять, бесполезен. Гребанный божественный страж. — Мы тут расселись, как курицы на яйцах! — Танака сжал кулаки. Он так сильно трясся, Нишиноя даже боялся, что он рухнет на землю. — Время пойти в наступление и покончить с этим! Взять ситуацию под контроль! Пора вернуть наших людей домой! — Я вам всем еще вчера об этом толковал! — добавил Лев, яростно жестикулируя. — Эй, послушайте… — начал было Куроо, но его голос затерялся среди громких протестов. Похоже, Асахи не мог решить, утешить ли ему Ячи или успокоить окружающих, потому что все настолько завелись… Казалось, что и они, и Танака были готовы броситься на любого, кто будет возражать. Но разве он был не прав?! Они ведь не могли попросту отсиживаться здесь! Но что, если его тоже ранят. Что, если Танака будет следующим именем в и без того длинном списке пропавших? Единственным человеком, придерживающимся нейтралитета во всем этом разворачивающемся безумии, был Кенма, который спокойно наблюдал за развитием событий. Он похромал к Куроо и потянул его за рукав двумя пальцами. Куроо повернулся к нему, и Кенма увидел неуверенность и страх в глазах его друга. Он вытянул шею и встретился с ним взглядом, стараясь поделиться с ним собственным спокойствием. — Нам необходимо держать себя в руках, — сказал он ему. — Именно этого она и добивалась, похищая Даичи. Хотела, чтобы все полетело к чертям. Чтобы лагерь разбился на две группы. И чтобы мы на горячую голову понеслись в лес, а не объединились и вместе разрешили бы ситуацию. Мы не можем играть по ее правилам, или она действительно сотрет нас с лица земли. Куроо кивнул, едва слушая его, все еще выглядя растерянным, пока беспорядки вокруг накалялись. Похоже, в них не участвовали еще разве что всхлипывающая Ячи и Асахи, стоящие сбоку — а остальные, видимо, уже начали разбиваться на две группы, смотря друг на друга, как на врагов. Кенма взял ладонь Куроо в свою — перевязанную, ту, что он повредил, защищая его. — Только ты сумеешь справиться с этим. Ты должен предоставить им достаточно безопасности, чтобы успокоиться и здраво обсудить наши дальнейшие действия. Ты должен объединить их всех. Куроо закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Когда он снова их открыл, в них горела сила, от которой у Кенмы в очередной раз перехватило дыхание. Куроо сжал его ладонь, а потом отпустил. — Спасибо, — тихо сказал он и развернулся к остальным. Он шагал широко и уверенно, в два шага преодолев необходимое расстояние и запрыгнув на одно из бревен, становясь выше всех. Он приложил пальцы к губам и свистнул, остро и просто оглушительно громко. — А ну все заткнулись! — прокричал он. Все замолчали, словно оправляясь от его свиста. Кенма вынул пальцы из ушей. Кому, как не ему знать последствия безумного свиста Куроо. — Да! У нас пропадают люди, это всех опустошает и ужасает! Но мы не можем паниковать! Мы должны успокоиться и подумать над этим! — Да над чем тут еще думать?! — проорал в ответ Танака. — Хватит с нас размышлений! Мы должны что-то предпринять! — Интересно, и скольких же людей мы можем отправить в успешную атаку, в то же время будучи уверенными, что лагерь останется достаточно защищенным?! Что толку бежать навстречу собственной смерти! Нам же и раненых нужно уберечь! Воробей уже доказала, что играет грязно! Как только наши воины выйдут за границы, она ринется сюда и прикончит всех, кто не в состоянии постоять за себя! Он глубоко вздохнул и обвел взглядом всех собравшихся. Тут не было и половины от того количества людей, которые должны быть с ними. — Если мы сейчас полезем на рожон, Киношита и Ямагучи умрут первыми. За ними последует Мичимия, единственный оставшийся у нас целитель. Все, кого похитили, исчезли именно за пределами этого лагеря. Потому что это наша территория. Тут мы неприкасаемые. Это наше последнее безопасное место. И оно должно таковым остаться. Нарита, Инуока, отправитесь на караул по окончанию собрания. Танака… Куроо повернулся к нему. Кенма наблюдал за сценой, затаив дыхание, чувствуя пульс у себя в кончиках пальцах. Казалось, весь лагерь притаился. Наверху Куроо выглядел таким высоким, грозным и сильным. Именно это и заставляло всех молчать и прислушиваться к нему. Он не орал и не говорил громче, чем было необходимо — но в его голосе слышалась определенная уверенность, в которой все так отчаянно нуждались. Но сейчас все зависело от реакции Танаки. — Я не говорю, что мы не должны ничего предпринимать. Я говорю, что мы должны продумать план. Воробей раз за разом перехитряла нас. Но теперь мы знаем ее манеры. И мы пробьемся. Мы отправимся к Дьявольской Глотке и вернем Даичи, заставим ее рассказать, где находятся все остальные. Но сперва мы должны удостовериться, что лагерь в безопасности, а у нас есть место, в которое можно вернуться и больше никого не опасаться. Царила тишина. Танака выглядел, словно готов был сорваться в любую секунду, но теперь Нишиноя и Ямамото стояли справа и слева от него, как цепные псы, отказываясь оставить своего друга наедине с его отчаянием и злостью. Он сжал зубы и кивнул в ответ на слова Куроо. Его согласие словно свежим бризом прошлось по всему лагерю. Напряженные плечи Куроо, казалось, слегка расслабились. — Мы со всем разберемся! Возможно, это худший кризис, с которым мы сталкивались! — вскричал он. — Но мы Коты! Мы Вороны! Мы ходим по этим лесам! Мы мерзли и голодали, мы охотились, мы сражались! Мы выжили! Все мы! Пережили то, что сломило бы большинство других людей! И все же, мы здесь! — Да! — завопил Нишиноя с горящими глазами. — Мы отбились от солдат, которые должны были уничтожить нас! — Мы пережили Самую Долгую Зиму! — вторил Инуока. Это была его первая зима здесь, настолько жестокая, что все даже подозревали, что им придется навсегда распрощаться с их домом в лесах. Но они продержались, остались и дожили до этого момента. Куроо кивнул, гордо ухмыляясь. — И мы пережили намного большее! Наши люди крепки! Мы должны верить в них и уберечь всех остальных! Это не конец! Это начало! А когда все это закончится, мы станем еще крепче, еще сильнее! Куроо резко поднял кулак в воздух, и все остальные последовали его примеру, крича в унисон. Кенма огляделся, увидев решительные лица одно рядом с другим, и с облегчением выдохнул. Он даже было заволновался на мгновение. Но теперь с ними все будет в порядке. Покуда они будут стоять бок о бок, с ними все будет хорошо. — Вот и отлично! Куроо беззаботно спрыгнул с бревна, хлопнув в ладони. Наверное, никто не заметил, как он поморщился от отдачи его ранения, кроме Кенмы. — Инуока, Нарита, вы на карауле. Асахи, Танака, Кенма — если у вас есть время, я хотел бы обсудить с вами наши дальнейшие планы. Остальные, займитесь чем-нибудь полезным. Покажите мне вашу силу и ваше достоинство! Вновь прозвучал хор ответов, и они разошлись — наличие цели их успокоило, насколько вообще могло в такие времена. Куроо направился к бывшему убежищу Даичи и Суги, которое по каким-то необъяснимым причинам успело стать их собственным. Кенме было необходимо, чтобы Даичи и Суга вернулись. А еще он нуждался в возможности построить новый дом. Пока Асахи и Танака не присоединились к ним, он постарался как можно быстрее подойти к Куроо. Времени у них было мало, но Куроо нуждался в его поддержке. — Это было потрясающе, — сказал ему Кенма, пока никого другого не было рядом. Куроо не сдержался, и они, не раздумывая, крепко обнялись. — Я и вполовину не настолько уверен, насколько кажусь, — прошептал Куроо в его волосы. — Но ты объединил их и дал им надежду. Я горжусь тобой. На мгновение воцарилась тишина, но Кенма заставил себя спросить об этом. — Ты отправишься к Дьявольской Глотке? — Да, — выдохнул Куроо, и Кенма попытался приглушить зародившийся в нем страх. — Не могу оставить Даичи в ее когтях. Я возьму с собой Танаку — а Асахи будет отвечать за лагерь. Кенма притих. Что ему было сказать? Он мог лишь начать размышлять над планом, который поможет Куроо вернуться к нему. Они быстро разошлись, услышав торопливые шаги снаружи. Танака ворвался внутрь, явно более собранный, чем несколько минут назад. Словно что-то буквально заставило его сосредоточиться и прийти в себя. Кенма почувствовал дух угрозы, даже не услышав его слов. — Это засада! Хватайте оружие! Куроо словно застыл на секунду, а потом его лицо стало строгим. — Кенма. Иди в лазарет. Все раненые! Приведи их туда и защити любой ценой! Танака, я на тебя рассчитываю. За дело! Времени попрощаться не было. Слов не осталось. Они все выбежали наружу как можно быстрее, и когда Кенма увидел лагерь, который буквально секунду назад был таким мирным, он почувствовал, словно вынырнул на поверхность покрытого льдом озера, как будто его с головы до пят облили ледяной водой, а весь воздух высосало из легких. Все было хуже, чем они рассчитывали. Невероятно хуже. — Кенма! Убирайся отсюда! — снова рявкнул Куроо, а потом ринулся в битву, на ходу доставая свое оружие.

* * *

Она уже ждала его, когда Суга ступил на плато Дьявольской Глотки. Вид отсюда был просто великолепный. В хороший денек, которого у них уже так давно не было, Суга приходил сюда с Даичи, осторожно гуляя там, где утесы обрывались прямо у них под ногами. Они сидели на краю, прижавшись друг к другу. Переплетали пальцы, наблюдали, как солнце садилось за горы на горизонте, а небо заходилось цветами пламени, которые позднее плавно перетекали в глубокую, умиротворяющую тьму, хранимую звездами. Теперь ясное небо казалось издевкой. Край утеса — угрозой. Все изменилось. По телу Суги пронеслась очередная волна ужаса, когда он увидел Даичи в когтях Воробья, с клинком, приставленным к его шее. Он едва смог сдержать крик, заметив грязную, окровавленную повязку на лице Даичи. — Надо же, какие люди! А вот и наш особенный гость! — позвала Воробей. — Видишь, Даичи? Говорила же, что он придет. Добро пожаловать, Суга! Я прямо ошеломлена тем, что тебе хватило тупости заявиться сюда.