На пересечении дорог

Воспоминания -штука въедливая и чрезвычайно парадоксальная. Чем больше я пытался забыть размытые, будто смазанные пальцами, воспоминания, тем больше подробностей и неожиданных мелочей всплывало в моей голове. Я всегда говорил, что судьба-та ещё сука, но раз за разом убеждаясь в своём мнении поражался больше тому, как извращенно она выворачивает наизнанку мою жизнь, чтобы тем или иным способом столкнуть меня с нужными людьми. Наша встреча была предрешена, как бы сопливо это ни звучало. Я на тот момент только-только научился легко расходиться с людьми, как по мановению волшебной палочки уничтожая все, связанное с ними в моей жизни, только-только уверился в собственной неприкосновенности. Пустота внутри меня росла, мне нужно было содержание, я сам был готов стать формой кому угодно, лишь бы распрощаться с этим сосущим противным ощущением внутри. Все мои внутренние барьеры и стены трещали по швам, мне нужен был кто-нибудь, чтоб вернуть себе себя. И он подвернулся мне довольно скоро. Обычный худенький мальчишка, из-за своей манеры одеваться неотличимый в толпе, научившийся искусно скрываться, находясь в самых людных местах. Но если он делал всё, чтоб спрятать своё я, то я делал всё, чтобы выставить его напоказ. Мы просто должны были сойтись. Это должно было случиться. В момент столкновения наших взглядов мне стало всё ясно, так чертовски понятно, что осознание это шарахнуло меня как обухом по голове и я на мгновение застыл, поражённый простотой и невероятной по стечению обстоятельств ситуацией. Я нашёл свою жертву. Я нашёл то, что позволит мне протянуть ближайшие полгода. Здесь по сценарию должен был нарисоваться план моих действий по отношению к нему, аккуратные подкаты, тихие проникновенные слова и его таящее от моих действий замороженное сердце, но куда там. До крутого мачо мне было далеко, а моей судьбе до фильмов с хэппи-эндом ещё дальше, и когда всё шло не так как мне хотелось, а так и выходило, я зверел от злости и крушил всё вокруг, пока на моих кулаках не оставалось живого места. Во мне не было никаких терзаний, никаких сомнений по поводу его пола, возраста, цвета кожи, расы и прочей херни, я мысленно заклеймил его, присвоил себе, рисуя на его лбу собственные инициалы каждый раз, как встречал его в длинных коридорах университета. И чем больше проходило времени, чем чаще я ловил его беглый взгляд на себе, тем сильнее становилась уверенность в том, что не меня одного занимают мысли о другом парне. Он был напуган до смерти, в его маленькой голове разрывались фейерверки противоречивых чувств, на него давило всё: моё вызывающее поведение, все мои открытые, совершенно не стесняющиеся других, знаки внимания ему, взгляды, сжимающие его запястья пальцы, горячий шепот на ухо и узкие проходы лестниц, на которых я раз за разом зажимал его посреди пар. Его просто трясло от страха каждый раз, но на подсознательном уровне я чувствовал, как его лихорадочно стучащее сердце, в прижатой к моей груди замирает, стоит мне только вжаться губами в его губы. И он бегал от меня до последнего, умолял оставить его в покое, правда, как-то слишком вяло, просил, даже иногда повышал голос, наивно считая, что это может меня остановить, увиливал, просачивался сквозь пальцы, как вода, и я злился ещё сильнее, оставляя неровные следы синяков на его запястьях и бледной шее. Временами он напоминал мне загнанную лошадь, еле переставляющую ноги после долгой и быстрой езды, но слишком гордую, чтоб просто лечь и сдохнуть в дорожной пыли. Я был настойчив как никогда, и однажды во время очередной нашей стычки в пустом кабинете, куда я заволок его в самом начале занятий и битый час отказывался отпускать, он расплакался как ребёнок, не то с ненавистью, не то с непониманием глядя мне в лицо. -Ну что тебе нужно? Почему ты делаешь это? Зачем? Отпусти меня..-его шёпот прокатился по моему телу волной дрожи, и я понял, что у меня стоит так, как не стоял раньше ни на кого из тех, с кем я трахался. Его заплаканное лицо показалось мне чертовски красивым, по-настоящему красивым. Я ослабил хватку пальцев и мягко привлёк его к себе. -Я не могу тебя отпустить.-короткая фраза, произнесённая спокойно, скорее даже обречённо, что-то сломала в нём, что-то, что давно следовало бы сломать, что-то, что не давало ему жить нормальной жизнью. Его пальцы вцепились в мою толстовку, и он повис в моих объятиях тряпичной куклой, рыдая так, как будто только что на его руках умер кто-то близкий. Как будто он только что похоронил сам себя. Я не знаю, сколько времени я продержал его так, слушая его всхлипы и шумные вздохи, ничего не говоря и даже не двигаясь с места, но когда он наконец отстранился от меня, будто бы нехотя, и уставился на меня своими серыми глазами, покрасневшими от слёз и от этого кажущимися более живыми, чем раньше, солнце уже было в зените. Неловкое молчание напрягало, он прятал глаза, не зная, что сказать, беспомощно оглядывая комнату и шмыгая носом. Я не нашёл ничего лучше, чем потянуться, высунуть язык и провести им по сомкнутым, солёным от слёз губам, прежде чем скользнуть им в его рот. В тот день он впервые ответил на мой поцелуй, неуверенно коснулся своим языком моего, вздрогнул от этого прикосновения всем телом и шарахнулся назад, впечатываясь бедром в стол преподавателя. Его лицо было для меня открытой книгой, он снова был напуган, растерян, озадачен, и он понятия не имел, что делать дальше. Я догадывался о причинах такого его поведения, нет, я с полной уверенностью мог назвать их все, и это веселило меня бесконечно. Прежде чем оставить его наедине со своими мыслями, зарёванного, потерянного, но в тайне благодарного мне за мою вопиющую наглость, я поцеловал его снова, вжимая его бёдра в свой пах так, чтоб у него не осталось сомнений относительно моего к нему отношения. Удивленно-возмущенный вздох, упирающиеся в мои плечи руки и вспыхнувшее от стыда лицо парня до сих пор время от времени всплывают в моей голове. Тот день, как я и ожидал, ничего не изменил. На утро в университете при виде меня он резко повернул назад и рванул куда-то в сторону библиотеки, но я заметил его пылающее лицо до того, как он успел скрыться с поля моего зрения. Окружающие не поняли, но догадались по моему смеху, несущемуся ему в след, о причинах такого поведения. Кто-то даже похлопал меня по плечу в качестве одобрения, но я уже двигался туда, где скрылась моя жертва, полный уверенности и желания сделать его своим. Так продолжалось несколько месяцев. Я не считал дни и недели, я просто пёр напролом, ломая свою жертву, перестраивая и переделывая так, чтоб его настоящее "я" наконец показалось из расколотой скорлупы футляра, в который он сам себя благополучно запрятал черте знает сколько времени назад. Я был одержим им настолько, насколько я в принципе мог быть одержимым кем-то. Друзья и недруги давно оставили меня, да и его, в покое, после того, как я разбил парочку-троечку хамоватых, требующих срочной доработки, лиц. Моё помешательство переросло в зависимость. Он продолжал бегать от меня, но теперь ноги неизменно приводили его на те перекрёстки, на которых так или иначе мы сталкивались с ним раз за разом. Я принял это как судьбу. Он принял это как собственное проклятье, но теперь, когда я стискивал его в своих объятиях, он отвечал мне открыто и жадно, мешая поцелуи с укусами, вцепляясь тонкими пальцами в мои волосы, оттаскивая от себя на секунду, чтоб в следующее мгновение притянуть снова. Его тело приняло меня куда раньше, чем его душа, его ум и его сердце. Мы расставались возбуждённые, с горящими глазами и покрасневшими от поцелуев губами, чтоб на следующий день встретиться и продолжить нашу игру в кошки-мышки. Мы не трахались, хотя давно были к этому готовы, мы растягивали с ним удовольствие так долго, как только могли, почти не разговаривая, не обсуждая насущных проблем и вопросов, проводя сутки напролёт в тесных объятиях. Когда становилось совсем невмоготу, мы прятались на крыше, в кладовке, в туалете или в пустых аудиториях и дрочили, вылизывая губы, шеи, подбородки и выпирающие кадыки друг друга как самые обычные псы. Я со страхом и с нетерпением ждал, когда это сумасшествие закончится. Я дал нам полгода. И я почти не прогадал. Он уехал через два месяца в другую страну со своим отцом на ПМЖ. Мы провели с ним трое суток перед его отъездом в одном из любовных отелей неподалёку от университета, трахаясь, как одержимые, прерываясь только на короткий сон и еду. И каждый раз, когда он, выгибаясь, кончал в моих руках, я представлял момент нашего с ним расставания. Точнее, я решил не прощаться с ним. Я решил отпустить его так же, как и всех остальных. Молча и безболезненно. Не было никаких "люблю", "не бросай меня", "останься". Я просто проснулся в день его отъезда раньше него, принял душ, собрался и вышел из номера, запретив себе оглядываться, чтоб ненароком не плюнуть на всё и не оставить его рядом с собой. Я не запоминал его номера, чтоб потом не пытаться его забыть, не делал с ним общих фотографий, не записывал его новый адрес. Я не оставил себе ничего, кроме воспоминаний о нём. И я буду жалеть об этом до конца своей никчёмной жизни,хотя я рад, что тогда смог уйти. Я бы не пережил, если бы мой чувствительный нежный мальчик однажды оставил меня сам, вот так тихо, спокойно и безболезненно.