Ты - моя привычка

- Картман, - говорит он. - Что? – спокойно отвечаю я. Непривычно. - Почему ты такой? - Какой? - Козёл… - Явно не по той причине, что ты. - А что я? - Просто ты – еврей. Это многое объясняет, разве нет? Он молчит, испытующе смотрит на меня и будто чего-то ждёт, но ведь это всё обман. Он не любит смотреть на меня. - Вот опять. – Неожиданно для меня говорит он и отворачивает голову. Окно, по его мнению, было интереснее. - Знаешь о таком событии как «хрустальная ночь»? – улыбаюсь я. - Нет. - Рассказать? - Нет. - Это случилось в 1938 году, ещё тогда, когда твои родители даже не задумывали тебя делать, к счастью для меня. Почти перед Второй мировой войной… Он покраснел от злости и раздражённости, я это прекрасно вижу. Его лицо задёргалось в гневе, будто я ткнул его острым под ребра. И, честно, то что я вижу сейчас мне безумно нравится. Обожаю то, когда он пылает, сжимает зубы и презрительно, сузив глаза, смотрит куда угодно, но только не на меня. А иногда наоборот: только на меня и ни на кого больше. Кайл знает меня не первый год, он знает когда отвечать на мои вопросы, а когда проигнорировать. Не зря он мне язвит, не зря отвечает - играется, жид, испытывает меня. Не похоже на тебя, еврей. Я вдруг хочу это сказать до дрожи в теле. О, как я хочу!.. Но давай продолжим наш небольшой спектакль. Вместо этого я продолжил рассказывать про «хрустальную ночь»: - … массовая акция прямого физического насилия над евреями на территории Третьего рейха. Понимаешь? Тысячи таких жидов, как ты, были жестоко убиты в эту ночь!.. - Слушай, завались, а? Зачем ты мне всё это рассказываешь, Картман? Да что же он там, в окне увидел?! Посмотри на меня, жидовская тварь! Если бы ты только знал, что это значит для меня. Но ведь я уже говорил, что у рыжих нет души! Снова молчу, ощущая свой член невероятно набухшим. - Посвящаю в историю твоего народа. - С каких пор тебя волнует история моего народа? Вот же сволочь, знает ответ, но всё равно выпендрёжничает. - Я знаю всё, что касается нацисткой Германии и истребления евреев. Я был полностью уверен в своих словах, и эта уверенность, видимо, передалась и жиду. - Хватит меня посвящать в историю, Картман. Я её знаю лучше тебя. Однако, про «хрустальную ночь» ты, расчётливый еврей, промолчал. Знал? Хотел меня послушать? Кто-нибудь заметил, что он ни разу, за наш с ним разговор, не назвал меня ни «жирным», ни «жиртрестом», в то время как я его и «жид», и «еврей». Он всегда срывается на мои оскорбления, словно истеричка, но сейчас он спокоен. Подозрительно спокоен. Я зову его: - Ка-а-айл. Зная, что это его бесит больше всего на свете. Но всё-таки он держится. Продолжает разглядывать окно. - Кайл, мать твою! Чего молчишь?! Неужто боишься? - Кого мне бояться, - хмыкает, нервно сжимая кулаки. - Тогда что? - Да вот думаю, не надоело ли тебе таскаться за мной? Я продолжаю улыбаться - никак заметил? Ну правильно, еврей. - Тебя это смущает? - Напрягает. - Значит боишься? - Бесишь. - Ты хочешь меня? Не отвечает. Ему прямая дорога в партизаны. Уж очень хорошо он умеет молчать. - Значит, да? - Никогда! Найди себе, наконец, уже бабу! - Я-то найду. За тебя беспокоюсь. - А что я? - Ну, помимо того, что ты еврей, так ты ещё и жид из Джерси, рыжий без души, светоходящий, невероятно упрямый и педик. Я дождался – он начал на меня смотреть двумя изумрудами глаз. Они в ненависти заблестели, переливаясь каким-то оттенком жёлтоватого света от заходящего солнца. Мне это безумно нравится. - Что? – ухмыляюсь я и встаю с места; подхожу к нему. – Ты всё-таки посмотрел на меня. Я рад. Могу поспорить, что ты давал себе обещания не смотреть на меня и не давать мне провоцировать тебя. - Я проиграл? – спрашивает он как-то сдавленно и тихо. - Нет, выиграл. – Ухмыльнулся я. – Я дал себе обещание не смотреть в твои глаза. Ужасные глаза! Я их ненавижу, потому что они вызывают жжение тут… Я взял его руку и его ладонь коснулась моего паха. Тут-то жидёныш задёргался, вырвал свою руку, словно обжёгся, матерится. А сам краснеет, сучка! - Ёбанный извращенец! – подскакивает он. – Нахуй, я пошёл домой! Он пытается уйти, но я усаживаю его на место. Снизу он смотрится по-особенному, тогда, когда лучи заходящего солнца играют в его кудрявой погано-рыжей шевелюре. Я это люблю. - Останься. – Шепчу я, и, как-то странно, задыхаюсь. Может это от вида кайловых рыжих, пьянящих мысли, волос. А может и от собственного, вдруг возросшего, желания. Его руки маленькие, бабские. Наверняка он уже кончил, когда прикоснулся к моему достоинству. - Ты же проиграл… - цедит он сквозь зубы, теперь уже впиваясь в меня взглядом. - Я говорю, останься, жиденыш. Дотрагиваюсь до его щеки и он вздрагивает. На секунду кажется, будто Кайла поддаётся мне навстречу. Не до конца понимаю: это мой мозг вырисовывается всю эту романтику-хуянтику или Кайл реально ко мне ластится. Румянец был создан для Кайла, но не смотря на это его взгляд сверлил меня, пускал молнии - так приятна в них его ненависть. Он ведёт плечом, щека больше не прилегант к моей ладони. Футболка чуть съезжает, обнажая ключицу; съезжает и мой рассудок. Хуй с прелюдиями, я раздену его прямо сейчас! Но когда я ещё смогу потрогать за все его запретные части? Ты такой недотрога, Кайл. Затем, этой же рукой, я трогаю его рыжие кудряшки. Я ненавижу рыжих, но он и его волосы пробуждают во мне самые потайные чувства, те, которые никогда раньше к кому-либо другому не испытывал. Они одновременно такие тёплые и мягкие, но такие сильные, что в душу словно кто-то вгрызается. И это больно, мать вашу. За это кого я виню? Кайла! Кто виноват в моей зависимости в нём? Кайл! Кто виноват, что он сейчас на меня так пылко смотрит и вызывает во мне возбуждение? Кайл! Моя рука спускается ниже, к шее. Пятерня смыкается и надави я посильнее еврей будет задыхаться. Но он всё так же смотрит на меня испытующе, без страха спрашивая глазами: "Как далеко ты зайдёшь?". Я провожу пальцем по его скуле и почти ощущаю его клокотание, и то, как он сглатывает. В моих мыслях он сглывает у меня. Кайл бы так и сидел: тихо и неподвижно, неравномерно дыша, но тщательно скрывая это, пока я не тронул бы его по-девичьи розовые губы. Он отвёл мою руку; Кайл злился – его уголки бровей опустились к переносице. Мне остаётся лишь улыбнуться. - Будешь злиться – раньше постареешь. – Заметил я. - Тогда не трогай меня, - едва слышно прошипел он. И, о Господи, мне это тоже нравится! Я присел на колени, на пол между его ногами и моё лицо было чуть ниже его лица. Он должен гордиться, когда ещё Эрик Картман сядет перед ним - перед кем-либо - на колени? Я провожу рукой по его телу через одежду, и даже через неё я чувствую, как бьётся еврейское сердце Кайла. Он снова вздрагивает и, наверное, от этого удерживает мою руку. Его пальцы длинные, тонкие, почти бледные, но не такие, какие бывают у обычных рыжих. - Мне повторить? Не. Трогай. Меня! Но я его не слушаю, вместо этого глажу его ногу, обрамлённую тёмно-зелёными штанами. Я не намерен останавливаться, и Кайл, наконец, это понял. - Хочешь, устрою для тебя «хрустальную ночь»? Я поддался вперёд и замер буквально в двух сантиметрах от его желанных губ. Его горячее дыхание заставляло меня покрываться мурашками, а тело наполнять тяжёлым, но приятным свинцом. Я не удержался в соблазне заглянуть в его глаза. Они смотрели на меня в недоумении, в каком-то лёгком шоке, но его тело вовсе не отстранялось; единственное, чем меня Кайл отвергал, так это словами. И его рука не сжимала мою с былой силой и хваткой. Грех этим не воспользоваться, именно потому я просунул руку под рыжую, не до конца застёгнутую, куртку Кайла, и одновременно с этим прикоснулся к его нижней губе. А после ещё, и ещё… Я ждал от него ответа, пробуждал в нём желание, но Кайл бездействовал, и сидел, словно кукла. Я его не понимал. - Кайл… - пробормотал я, прерываясь между короткими поцелуями. Руки делали своё дело. Они нежно водили по его худощавому телу: от плеч к груди. Найти его соски через футболку труда не составило, потому, когда я нащупал два маленьких шарика под одеждой, совершенно машинально начал пальцами играться с ними: то сжимая их и оттягивая, то нежно поглаживая, будто извиняясь за грубость. Кайл закусил нижнюю губу, видимо сдерживался, потому я тут же от его губ перешёл к шее, уху и плечам. Он намного вкуснее, чем в прошлый раз: сладкий, нежный, до головокружения вкусно пахнущий и только мой маленький еврейчик. Мой Кайл. Ноги затекли стоять в полусогнутом состоянии, потому я повалил Кайла на спину, ставя на кровать своё колено между его ног. Я вновь чувствую его запах волос, когда ласкаю шею Кайла: полизываю, покусываю, покрываю самыми жаркими поцелуями, на какие только способен. И я не могу оторваться, чувствую, что теряю контроль. А вместе с этим желаю ещё большего. Я пытаюсь вызвать у Кайла стон, но он жмётся, он терпит, хотя я по его дрожи чувствую, что ему приятно, и как он, будто невзначай, проводит руками по моим плечам, а затем быстро отдёргивает их. Я освобождаю его от куртки и поднимаю белую футболку кверху. От одного вида его тела меня бросает в жар и я, как отчаянный пленник бросается на еду, припадаю к худосочному еврею. Я иногда посматриваю на Кайла, а тот лишь отводит взгляд, и мне кажется, что от вырывающегося стона он до крови, зубами, прокусит себе губу. И мне вдруг приходит на ум, что это было бы здорово – ощутить его кровь, распробовать на вкус, потому я спускаюсь до его торса и жадно, вместе с нежностью, целую его. За этот момент я бы всё отдал, даже x-box – Кайл не выдержал, он простонал в голос, так звучно и протяжно, что во мне, в этот момент как будто что-то щёлкнуло; я не просто хотел Кайла, я его жаждал. Именно сейчас я понял истинную свою сущность, потому что то, чего я хотел, было свойственно настоящим извращенцам. Теперь я пустил свои руки к его штанам, судорожно их расстегнув, я увидел его рыжие, завивающиеся волосы, мошонку, но главное, что меня порадовало, так это его напряжённый еврейский член. Я дотронулся до него, и Кайл снова подавил в себе стон, глухо и протяжно промычав. - Не держи в себе стоны, Кайл. Я же вижу, что тебе нравится. – Я вожу по его члену рукой, иногда сжимая его. - Господи, как я тебя ненавижу, - стонет он, закрывая томные глаза. - Я же видел тебя таким, - я улыбаюсь, - чего же ты стесняешься? - Я не стесняюсь, - пытается проговорить Брофловски, но охает, стоит мне надавить на головку. - Тогда, что же ты сделаешь, если я остановлюсь? Ты ведь хочешь, чтобы я продолжал? На этот вопрос я не получил ответа. Кайл не хочет останавливаться, иначе я бы давно валялся на полу. У Кайла сильная рука и крепкие ноги из-за занятия сраным баскетболом, конечно же. В драках он всегда сидел сверху, в большинстве наших боев он уходил победителем. Но в такие моменты я предпочитал доминировать. Кайл тоже. Подтягиваясь к его уху, и шепчу: - А теперь, назови меня по имени. - Н-нет. - Не упрямься. - Я не буду называть тебя по имени. – Выдыхает он. - Я награжу тебя, если ты скажешь. Я тут же его поднимаю, сам сажусь на кровать и усаживаю на колени Кайла. Упругие бедра легли в мои ладони и я надави на его дырочку через джинсы. - Тогда я войду в тебя прямо сейчас. Без каких-либо смазок. - Ты не посмеешь… - он смотрит испуганно. Покрасневшая от укуса губа подрагивает. - Ты знаешь, что нужно делать… Он хлопает своими длинными ресницами, смотрит ненавидяще, и я целую его в губы, сминая их до тех пор, пока его вздох не оказывается у меня во рту. Брофловски внезапно обвивает руками мою шею, и отвечает, затем и вовсе углубляя поцелуй, просовывая свой язык в мой рот. Может быть, он хочет таким образом меня задобрить? Пускай. Главное, что теперь меня целует он, а не я его. В нём проснулся какой-то другой Кайл, но и его я уже знал. Когда я впервые трахнул его, это «второе я» Кайла пришло куда позже, чем сегодня. Я расстегиваю ширинку штанов и вынимаю свой напряжённый член. Держаться я не могу, да и не хочу больше. Он отрывается от моих губ, опять смотрит в мои глаза, очень внимательно, и вдруг шепчет: - Мне будет опять… больно. - Мой дорогой еврей, не стоит бояться. На этот раз я воспользуюсь смазкой, - я легко касаюсь его виска губами. Почему я с ним сейчас так спокоен. Я хочу его отыметь жёстко, чтобы он познал мою власть. Но может это желание ушло с первого раза? Пока я доставал смазку из выдвижного шкафчик Кайл стянул джинсы. Его готовность только сильнее распалила меня и уже скоро я хорошенько смазал член. Не сводя взгляда Кайл без приглашения залазит сверху. - Хочешь, чтобы я смащал тебя? Попроси. Ты знаешь, как я люблю. - Смажь меня, Эрик. - Умница, еврей. Когда я ввожу один палец ему внутрь, он всхлипывает и наваливается головой на моё плечо. Я двигаю пальцем внутри, и стон Кайла кажется музыкой для моих ушей. - Как же у тебя там туго, - шепчу ему я. Мне нравится говорить такое. - Заткнись… - ему – нет. - Чего ты ждёшь? Ну же, Кайл. Кайл молчит. Его голова ещё лежит на моём плече. Я жду, и не напрасно. Через несколько, для меня долгих, секунд Кайл поднимает голову и спрашивает: - Можно я… сам? - ему эти слова даются с трудом. Он не любитель пошлостей, но на его просьбу сказать «нет» я не могу. Я люблю, когда Кайл добровольно хочет заняться со мной сексом. Да, я люблю ощущение того, что он меня хочет. И я ему киваю: - Если ты так хочешь… Он берёт в руку мой член, замирает на мгновение, направляет к своей заднице, которую я придерживаю двумя руками, и он аккуратно толчками заходит. От первого раза Кайл не любит резкостей. Может, поэтому я с ним веду себя более-менее спокойно? Мой еврейчик вскрикивает. Да, мой. Я чувствую, себя в нём почти полностью, и мне до безумия хорошо. Он с силой сжимает меня сверху - руками, внизу - задницей. - Эрик… как же я тебя ненавижу… - и он пока не двигается, сидит смирно и терпит, молчит, опять сдерживая то ли стоны, то ли вскрики. Я пытаюсь сидеть смирно и не двигаться, пока Кайл не привык, но это труднее чем кажется. Кайл внутри тёплый, такой скользкий и тугой, что голова от перевозбуждения кружится. Я качнул бёдрами, сделав первый шаг. Еврей тихо прошипел, впиваясь ногтями в плечи. Видимо, сам Кайл ни за что не продолжит, потому я беру инициативу в свои руки – начинаю двигаться. И уже делаю это не так плавно и нежно, как ласкал его несколько минут назад. Всё-таки здесь я люблю резкости. Но Кайл зовёт меня по имени, и для меня это лучшее из всего, что я, когда-либо, что-либо получал, или чего-то добивался. Меня до безумия сотрясает нетерпение. Я вновь хочу услышать его стон, голос, стук жидовского сердца. И меня это пьянит, кружит голову, и по инерции я сжимаю его правое бедро одной рукой, а второй принимаюсь за его член. Вдруг он исполняет одно из моих желаний – стонет, и так продолжительно. - Да, Кайл, да. Мой хороший… двигайся. А после и второе моё желание тут же исполняется, смешиваясь с первым. - Какая же ты сволочь. И это он не говорит со злобой в голосе, даже наоборот. Он любит ругаться во время секса? Определённо нет, зато я это люблю. И вот, даже прямо сейчас. Я не пытаюсь держаться: - Meine judisch des Atschens. Spring auf mir! Erkenne meine ganze Macht uber dir! Почему-то выходит на немецком, но мне всё равно. Так даже лучше. Теперь я слышу не только сдавленный и тонкий стон Кайла, но ещё и свой: хриплый, от сигарет, которые постоянно курю. Не понимаю, когда на моих губах появилась улыбка, но я помню, что тогда спросил. Уже тогда Кайл на грани оргазма извивался и стонал, а я быстро водил рукой по его члену. - Тебе нравится, Кайл, правда же, нравится? Скажи это… - Иди в задницу, Эрик… - он глядит на меня исподлобья, обвивая руками мою шею, дышит горячо, и Кайлу, наверное, сейчас стыдно из-за того, что ему нравится. У него тоже есть некоторые недавние привычки – например, он любит называть меня по имени, когда сверху. Зато, видимо, моя привычка – это он сам. Трудно это осознавать, особенно, такому как я, но за эти годы я смирился, и даже принял, как должное. - Уже, Кайл, уже. И я сжимаю его член, он кончает, выпуская стон некоего высвобождения, а после и я следую его примеру. Мне безмерно хорошо, но на небесах я оказываюсь недолго. Я поднимаю его за подбородок и восхищённо говорю: - Мой Кайл. Тебе понравилось? Можешь уже не отвечать… Я сходил в душ сразу после Кайла, а когда вернулся он уже лежал в моей постели мирно посапывая. Он укрылся одеялом, и глаза его были закрыты. Я присел рядом, думая, что рыжий спит, но тут он внезапно мне говорит: - Ты - лживая сволочь, Картман… - А что не так? – я взъерошил свои влажные волосы и обернулся к нему. – Разве было плохо? - Дело не в этом… - я вижу его улыбку и напрягаюсь – не понимаю. - А что тогда? - Просто ты – лживая сволочь… Я ухмыляюсь: - Если я – сволочь, то ты моя рыжая шлюшка. - Я тебя ненавижу, - говорит он мне это уже раз десятый за сегодня, но зато впервые в жизни улыбается при этом. Может, потому я хочу запомнить этот день? - Придёшь завтра? Он молчит с минуту, а я терпеливо жду. Большего мне не остаётся. - Да, - отвечает он и поворачивается лицом к стене. – Приду.