Иллюзия власти

Когда последний вражеский объект бесследно исчезает из поля зрения, растворяясь в пыль, Майлз даже не может поверить. Это происходит. Здесь, сейчас, с ним. Вокруг что-то кричат и поздравляют с победой, но Майлз не слышит. Чужие голоса сливаются в противный гул и уносятся куда-то вдаль. Майлза это все не интересует. Он резко отворачивается от толпы и идет по направлению к лесу. Там, возле дерева, лежит его личная награда и вечное проклятие. Прислонившись лбом к стволу, оно громко дышит, надрывно и часто, хотя кому как не Майлзу знать, что каждый вдох причиняет сейчас невыносимую боль. Майлз всегда думал, что лишенный сил, он будет выглядеть иначе. Не таким отрешенным будет взгляд темных глаз, не такими безучастными будут тонкие, бескровные губы. Он думал, что даже острый кончик его носа уже не будет так горделиво смотреться. Он думал… много думал. Днями и ночами думал. Майлз был всегда одержим им, и каждая новая неудача лишь добавляла огня его одержимости. До недавнего времени Майлзу казалось, что этого никогда не случится. Кто угодно может лежать перед ним, поверженный и лишенный сил, но только не он. Не он, потому что это невозможно. Даже теоретически. Он был на шаг вперед все эти годы, он всегда дурачил Майлза и оставлял его в проигрыше, он был если не сильнее, то уж точно во сто крат хитрее, и он не мог лежать сейчас здесь, в порванной одежде, больше напоминающей истрепанную грязную черную тряпку, с кровавыми дорожками, стекающими по щекам и подбородку. Не мог. Майлз опустился рядом, чувствуя, как собственное дыхание учащается, словно заразившись чужой нехваткой воздуха. Как становится жарко и почему-то до дрожи некомфортно. Глаза Элиаса полуприкрыты, и если не смотреть на все остальное, то можно подумать, что он спокойно отдыхает, привычно отшвырнув от себя мертвые тела. Но веки сжимаются спазмами и темные ресницы болезненно подрагивают. И несмотря на смуглость его кожи, сейчас лицо выглядит неестественно бледным. Мертвым. Если не знать, что он все еще дышит. Если не знать, что такие не умирают. Секунда, нет, доля секунды, и Майлз падает на спину, еле увернувшись от измазанного кровью лезвия. Как, черт подери? Он моментально приходит в себя, нащупывая на земле ствол и прислоняя его к чужому горлу. Бешенство. И вместе с ним, облегчение. Элиас по-прежнему тяжело дышит, и его рука уже обессилено выпускает нож. Но, блядь, как же это было ловко. И если б Майлз не увернулся, сейчас нож бы торчал прямехонько в артерии. А он бы не увернулся, не будь Элиас так слаб. Не успел бы. Дуло пистолета сильней вжимается в чужое горло, грозя раздавить трахею, и Майлз с наслаждением наблюдает, как судорожно дергается кадык, а тонкие пальцы уже шарят по земле, в поисках пропажи. Ну уж нет. Майлз медленно кладет руку на лезвие и не торопясь отодвигает его подальше, почти любуясь тем, как уже широко распахнутые глаза следят за каждым его движением, насколько позволяет оружие, впечатывающее Элиаса в дерево. - Вот и все, Эл, - сладко тянет Майлз, - вот и все. Он ждет ответной реплики, ртом почти ловя чужое дыхание. Может, этой мрази действительно плохо? Но Майлз знает наверняка: дай ему волю сейчас и он без труда уложит десятерых, даже если потом упадет замертво. - Не ждал, что все так закончится? Я выиграл, чертов ублюдок. Победил, и тебе придется признать свое поражение, слышишь, - шипит он в ухо своему новоявленному пленнику, почему-то злясь. Тот молчит, будто его, Майлза, нет и в помине, будто нет его победы, и нет нависающей угрозы. Он слабым жестом убирает налипшую на лоб прядь, обнажая небольшую, но оттого не более приятную по виду, резаную рану. А потом Майлз слышит слабый шепот, от которого к щекам приливает жар непонятных ему самому эмоций: - Это… вряд ли… Что-то обрывается внутри, Майлз резко убирает оружие от чужого лица и с размаху бьет по острой скуле, где уже и без того намечается нешуточных размеров кровоподтек. Элиас, кажется, теряет сознание, потому что его голова неестественно, словно у марионетки, дергается назад и ударяется о дерево, оставляя на покрытой грязью коре розовато-красное пятно. Он сползает вниз, нелепо ударившись виском о ботинок Майлза, и остается лежать на иссохшей и потрескавшейся земле. Сломанной куклой. Не верится. Майлза почему-то мутит. Он не хочет видеть Элиаса таким, хотя именно об этом он мечтал десять последних лет. Но сейчас это как-то… не так, неправильно. И тут же некстати калейдоскопом всплывают кадры разных отрезков времени. Их коротких встреч, неизменно заканчивающихся одним и тем же. Он повержен, унижен, но не добит. Специально. Издевательство тонкое, как вкус у гурмана. Его бессильная, ноющая ярость. И бесстрастное, брошенное будто бы походя: - Как-нибудь в другой раз. Не будет больше другого раза. Теперь все иначе. Теперь он, Майлз, победил. Вот он, тот первый и последний, когда все наконец-то на своих местах. Десять чертовых лет. Ну не может все быть так просто и так быстро. Должно быть по-другому. Тягуче медленно, наигранно и патетично, как в очень плохом кино с претензией. И именно поэтому, когда Курт, его старый приятель и напарник, глядя на изувеченное тело, коротко кивает – «добить этого?», Майлз, сам того не ожидая, судорожно мотает головой. Нетнесейчаспожалуйстаещенемного. А потом берет себя в руки и с ухмылкой бывалого гангстера распоряжается: - В подвал его, других прикончить. И провожает долгим взглядом и нахмуренным лицом этих двоих: здоровенного Курта и темное пятно, некогда бывшее Элиасом, а сейчас лишь безжизненной тряпкой свисающее с его плеча. Он долго мнется, не решаясь спуститься вниз. Совсем некстати вспоминается Алигьери с его кругами ада, и Майлзу кажется, что если он сейчас спустится вниз – пройдет через все девять, но обратно не поднимется никогда. И во многом он прав, но соблазн слишком силен, подогреваемый чужими словами. А ведь ему было почти плевать, когда один из охраняющих ребят недовольно заметил, что «тот, в подвале, ничего не жрет, и смысл тратить то, что и без того в дефиците, когда можно добить неблагодарную гниду». Неблагодарную… медленно, словно во сне, считая ступеньки, Майлз думает о том, что бы сделал Элиас на его месте. И он даже предположить не может, что. Хочется либо зажмурить глаза и не смотреть, либо гипнотизировать, не отрываясь ни на секунду. Голый, связанный и на полу. Твоюжмать. Такой худой. Жилистый, конечно, но от былого рельефа и следа не осталось. А ведь был же крупнее Майлза. И сильнее был… Лица почти не видно из-за засохшей крови и налипших, скатавшихся в соломку, темных волос. Глаз тоже не видно. Определить можно, что живой, лишь по тому, как неровно ходит ходуном покрытая кровоподтеками грудь. У Майлза в руке ведро ледяной воды. И он медленно, с упоением, поливает недвижимое тело, пока Элиас не вздрогнет, вскинув голову наверх. Пока Майлз не увидит черные от болезненно расширенных зрачков глаза, впивающиеся в его лицо с непонятным выражением. Майлз отводит взгляд, скользя им по чужому телу, всматриваясь в мурашки, покрывающие нездорово посеревшую кожу. К горлу снова подкатывает тошнота, и теперь позывы уже гораздо сильней. Он отворачивается, опираясь руками в стену, и спустя пару секунд, поворачивается вновь. Нельзя. Он не должен видеть сомнение. Никаких к херам эмоций. Никаких. Он смотрит в чуть прищуренные глаза и отстраненно произносит, с максимальной небрежностью в голосе: - Если не будешь жрать, я отыщу Зэда, и ты будешь смотреть, как он подыхает. Давясь своей кровью. И если попытаешься убить себя, исход будет тот же. Хочешь? – он сам удивляется, как холодно и грубо выходит, даже собственный голос звучит как-то иначе. А потом его кулаки сжимаются и разжимаются, а на лице желваки пляшут чечетку, потому что при звуке имени брата Элиас вскидывается, буравя взглядом. Молчит. Но даже в темноте видно, как беспомощно и мелко у него трясутся губы. Снова становится слишком жарко в ледяном, пропахшем плесенью и смертью помещении. Майлз стремительно разворачивается и поднимается наверх, стараясь не бежать. И уже на выходе он бессильно сползает по стене, кажется, царапая спину об острые камни. Плевать. Он бьет себя по щекам, пытаясь отогнать наваждение. А в джинсах становится тесно, недвусмысленно намекая на тщетность этих попыток. Вечером охранник приносит из подвала пустую миску. Майлз смотрит на окружающих с жалостью и отвращением. Понимает, что делает с людьми власть и победа. Он ожидал иного схода, но споткнулся о собственные ноги, когда увидел троицу удалых бойцов, по очереди толкающих друг к другу какую-то оборванную полуголую малолетку. Никто неудосуживался убрать с земли уже начинавшие разлагаться тела, и Майлз физически ощутил, как его буквально передергивает до самых костей. Очень хотелось закрыть глаза и не смотреть. И совсем немножко – вернуться в подвал. Там хотя бы прохладно. И там он чувствует себя победителем, а не вожаком стайки озверевших существ, упивающихся чужой кровью. Майлзу немного не по себе, когда он смотрит на беспечно играющих возле кучи грязного песка детишек. У них от голода выпирает каждая косточка, грозясь прорваться сквозь тонкую, болезненного вида кожу. А они смеются, как будто, черт возьми, время вокруг них замерло. Майлз сиротливо и немного нервно мнется у порога, когда встречает Лилит. Она была в подвале, и ему становится немного неловко. За эту неловкость он себя грызет. Можно подумать, у него есть какие-то грязные тайны, и эта проницательная девчонка их непременно вытащит наружу, ничего при этом не сказав и лишь понимающе похлопав глазами. - Ты же говорил, мы пленных не берем, - бросает она походя, протискиваясь между его спиной и дверью. - Я сделал исключение, - раздраженно бросает он и осекается. Лилит замирает у стены, скидывая на пол окровавленные повязки. Его повязки. - Он странный. Молчит, но не сопротивляется. И, знаешь, он очень сильный. С такими ранами не живут, а он выглядит вполне неплохо. Майлз думает, что понятие «странный» не укладывается в рамки эпитетов, которые можно использовать по отношению к Элиасу, но решает промолчать об этом. - Не подходи к нему близко и не вздумай снимать цепи. - И как я буду менять повязки? - Я сам, - говорит он. Отчего-то хриплым и тихим голосом. Лилит безразлично пожимает плечами. Ее лица Майлз, к сожалению, не видит. Ночью жара резко спадает. Ветер не уносит бессонницу, но нагоняет беспокойство. Майлз не спит, уткнувшись невидящим взглядом в потолок. Уже час он думает о том, что в подвале, наверно, сильно похолодало. А он не велел приносить этой дряни одежду. Картина голого, съежившегося на грязном полу тела и тонкой кожи, покрытой мурашками, никак не хочет вылезать из головы и доставляет явный дискомфорт, причем не только моральный. Тихо матерясь и морщась от боли в еще слабом от недавних ранений теле, Майлз слезает с постели. Вытягивает из кучи тряпья длинную черную футболку и штаны. Потом, подумав, штаны бросает обратно и тихо закрывает за собой дверь. На улице и впрямь не сахар, а спускаясь в подвал, Майлз ощущает, как пальцы рук и ног сводит холодом. А еще смутное беспокойство. Почему-то хочется развернуться и исчезнуть к чертовой матери. Не только из этого места. А вообще. Элиас не спит. И даже не лежит. Он сидит, привалившись к стене и вытянув шею, насколько позволяет цепь. Лунный свет попадает в узкое высокое окно, и Майлз видит, что мурашек у его пленника нет. И зубы не стучат от холода. Только глаза лихорадочно и дико блестят. Майлз пытается расслабиться. В конце концов, это его территория, а перед ним – его новое развлечение. Стоп. Какое к черту развлечение? Нужно просто выбить из мрази признание его безоговорочной победы, а потом бросить на суд толпы. Уж они-то развлекутся, разрывая на части. Майлз подходит ближе и с удовлетворением замечает, что чужие плечи все же мелко, едва заметно трясутся. Но он не пытается даже согреть себя руками. Конечно, блядь, он же будет держаться до последнего. Но грань-то рано или поздно наступит, думает Майлз. И ему становится чертовски интересно. И он с почти детским азартом болтает футболкой перед чужим лицом. - Хочешь? Элиас с минуту сверлит его непонятным взглядом, а потом отворачивается, прижимаясь щекой к холодной стене. - Ну как хочешь. Сейчас я уйду, и до следующего вечера здесь никто не появится, - на удивление спокойно протягивает он и направляется к выходу. Еле слышное движение. И вздох. Даже полустон. Короткий и очень тихий. Но и этого достаточно, чтобы Майлз окаменел, стоя одной ногой на ступеньке. А потом в спину. Апатичное или же просто измученное: - Дай ее мне. Майлз поворачивается, встречаясь с чужим взглядом, и бровь ползет вверх. Это не просьба. Но начало хорошее. Майлзу определенно нравится. - Попроси. Он плотно сжимает губы, словно боясь, что непозволительное слово все же вырвется на свободу. Закрывает глаза, откидывая голову. Диалог закончен. Майлз злобно улыбается, присаживаясь на корточки. Он входит во вкус. В конце концов, есть один вариант, чтоб уж наверняка. - Знаешь, кое-кто выдал местоположение Зэда. И мне не составит труда его сюда доставить. Прямо сейчас. Хочешь? – Майлзу нравится, как звучит собственный голос. Уже даже нет фальшивых нот лишнего пафоса. Угрожающий тон приятным эхом обволакивают помещение. Наблюдать за реакцией Элиаса - кайф. За тем, как человеческое где-то внутри пробуждается и выплескивается на поверхность в виде прилившей к скулам крови и сжатых кулаков. - Чего ты хочешь? – шепчет он, потому что говорить ему, похоже, действительно больно. - Научить тебя манерам. Ты все же в гостях. - Зря ты оставил руки свободными. Я могу попросту перегрызть себе вены, - вместо ответа произносит Элиас и в подвале становится холоднее. - Ты этого не сделаешь, - усмехается Майлз. - Почему же? – с оттенком интереса. - Потому что ты прекрасно знаешь, что я сделаю с твоим братом, если ты хотя бы попытаешься, - победно шипит он. Да, именно поэтому. Даже не потому, что тварь любит жизнь. У всех тварей есть слабое место. И к счастью, а может, и к сожалению, Майлз знает наверняка, куда нужно бить. Элиас смотрит на него очень внимательно и Майлз гадает, отражается ли в его глазах сейчас почти вопль о том, что он никогда и ни за что не причинит вреда ребенку. Никогда. Никакому. Даже его брату. Видимо, нет, потому что Элиас тихо выдыхает, глядя на футболку в чужих руках: - Холодно. Дай ее… пожалуйста. И Майлза словно током прошибает. Становится жарко, и тошно, и хорошо. И хочется больше, потому что этого чертовски мало. И Майлз точно знает, что не закончит это так просто. Не сейчас. Он швыряет футболку к чужим ногам. Так-то лучше. Элиас, как и положено шавке, прикован за шею. Так что футболку ему придется одевать через ноги. И ему придется встать. Майлз, пристально глядя на него, облокачивается на стену. В чужих глазах застывает немой вопрос, и Майлз отвечает усмешкой. Нет уж, еще не хватало освобождать тебя ради такой мелочи. А потом Элиас медленно поднимается, рукой упираясь в стену. И Майлз понимает, как наверно он выглядит со стороны, жадно пожирая глазами чужое тело. А тот, как назло, не отводит от него взгляда, даже когда наклоняется и неловко топчется на месте, натягивая злополучную футболку. Она немного не доходит до колен, и глядя на поджарые ноги, усыпанные синяками и царапинами, Майлз кусает губы, ругая себя за то, что ограничился лишь верхней одеждой. Этот жест, как и отсутствие второй части гардероба, Элиас растолковывает по-своему. - Мне отвернуться к стене или как тебе удобнее? – и смотрит насмешливо. И с вызовом. Даже сейчас. Потому что безошибочно знает, какой коллапс вызывает своими словами и взглядами. И Майлзу кажется, что он сейчас сойдет с ума. Что вот сейчас-то он и сорвется. Окончательно и бесповоротно. Но короткие ногти предусмотрительно впиваются в собственные ладони, и он с презрением шипит: - Ты, блядский выродок, правда думаешь, что я стану мараться о тебя? Что-то отдаленно похожее на облегчение мелькает на чужом лице, когда Элиас вновь сползает по стене, принимая привычную позу. Или это просто свет так отражается. Потому что дальше он холодно произносит: - Я бы так и поступил. И это действует на Майлза как стоп-сигнал. Жар спадает и дышать становится легче. И он ровно, тихо произносит, буквально вдавливая в воздух каждое слово: - Я – не ты. Запомни это. Срыв случается позже. Ублюдок полностью приходит в себя, и на Майлза буквально давят, мол, «пусть этот работает вместе со всеми, восстановит, падаль, то, что разрушил, а попробует сбежать – пристрелим». Но Элиас не пытается убежать. Не реагирует на хамство и издевки. Ничего не просит. И тем самым не дает Майлзу ни малейшего повода. А поводы везде. В том, как падают прядки на упрямое лицо, когда он таскает тяжелые камни, как поблескивают на скулах и лбу капельки пота, в редкой презрительной усмешке, адресованной неизвестно кому, и даже в розовом кончике языка, время от времени скользящему по обветренным губам. И Майлз рушит разом все свои планы, так щепетильно выстроенные, когда снова спускается в подвал. Почему-то вспоминается это лживое «Я – не ты». Он молча смотрит, чувствуя, как напрягаются мышцы на собственном теле. Потом делает шаг вперед, оценивая свою работу. У Элиаса руки и ноги разведены в разные стороны, и он беспомощно болтается на цепях, будто чья-то кукла. Майлз нарочито-медленно подходит и небрежно разрезает одежду, царапая чужое тело кончиком ножа. Элиас еле заметно вздрагивает и смотрит куда-то вбок. Сопротивляться он даже не пытается. Да и бессмысленно, ведь дергаясь, только причинит себе больше боли. Майлз с ленцой почти сытого хищника обходит вокруг, грубо оглаживая чужое тело, сжимая и пошло похлопывая. Ведет пальцем по виску, дразня. И резко дергает за волосы, откидывая голову вбок. Проводит ребром ладони по мягкой коже на шее, чувствуя, как болезненно и сладко сжимается что-то внутри. Элиас совершенно голый, былая одежда теперь лоскутами падает с него на пол. Он еле слышно вздыхает и облизывает пересохшие губы. Майлзу становится нечем дышать. Терпение на пределе. Рукой он грубовато стискивает чужое бедро, ведет вниз, то ли лаская, то ли царапая. Потом торопливо расстегивает ширинку. Элиас тоже будто бы вовсе не дышит и почему-то упорно не смотрит в глаза. Майлзу это не по душе. Он слишком долго ждал и теперь хочет видеть каждую эмоцию и каждое ее отражение на чужом лице. Он сжимает пальцами чужой подбородок и поворачивает Элиаса к себе, сверля его возбужденно-злым взглядом. - Смотри на меня, сука. Не смей отводить глаза, - получается сипло, еле слышно, но Элиас подчиняется, гипнотизируя взглядом. Только смотрит не в глаза, а на длинный рубцеватый шрам, рассекающий бровь. Так внимательно смотрит, кажется, будто любуется даже. И Майлз срывается. Руки бешено пляшут по чужому телу, гладят, ощупывают, сжимают. Майлз в точности не знает, сколько времени он проводит, стоя так перед Элиасом и просто трогая его везде, где только можно. Пальцы проникают в ложбинку между ягодиц, раздвигают кожу, кружат и надавливают. И Элиас наконец оставляет маску сдержанного спокойствия, сжимается и тяжело дышит, дергает задницей, пытаясь избавиться от чужих бесстыдных, распаляющих прикосновений. Майлз пресекает жалкое сопротивление хлесткой пощечиной. Не болезненной, но достаточно отрезвляющей, чтобы щенок осознал свое место. Шипит, грязно ругается ему в шею, а рука медленно скользит к паху, сжимает в руке горячие яички и замирает. Элиас прекрасен, думает он. Зубы сжимает так, что в пору им начать крошиться. На щеках нездоровый румянец, так не присущий этому лицу с вечно отсутствующим видом. А член уже слепо тычется Майлзу в живот, набухший и влажный, хотя Майлз ни разу к нему там не прикасался. Значит, вот твое слабое место, думает он. К боли ты не чувствителен, зато отзываешься на ласку, даже пусть только твое тело, это не важно. А тело тем временем толкается вперед, против воли своего хозяина, будто прося больше внимания. И Майлз задумывается, трогал ли кто-нибудь Элиаса так, как это делает сейчас он, ласкали ли его чужие руки, или только направляли в его сторону оружие. И от мысли, что последний вариант верней всего, Майлз заводится еще сильнее, продолжая гладить сзади и спереди, ловя губами чужие желание и протест. Ноги Элиаса подрагивают, как и губы, которые тот упорно пытается не кусать. Кадык напряженно дергается, и очень хочется языком его обвести, что Майлз и делает, царапая клыками тонкую горячую кожу. На это он получает слабую попытку сопротивления, которую моментально пресекает, сжимая шею пальцами. Пленник смотрит ему в глаза. Зрачки расширены, а радужки блестят, и нет больше в них ни мертвой тусклости, ни апатичной отрешенности от всего. Майлз отпускает его горло, давая тому время прокашляться, и шепчет в ухо, пальцами ловя толкающийся к нему член: - Ты случайно не был блядью в прошлой жизни? И получая в ответ тяжелый вздох, опасно граничащий со стоном, шипит, надавливая пальцем на вход: - Значит, будешь в этой. Смазки у Майлза, конечно же, нет, но и портить себе кайф он не хочет. Выпуская чужой член из рук, он проводит пальцам по тонким, красным от прилившей крови губам Элиаса: - Возьми в рот. Потренируешься заодно. Губы разжимаются, и Майлз получает болезненный укус, настолько сильный, что зубы грозят разломить ему кость. Он резко отдергивает руку. Еще сопротивляется, сука паршивая… ну ничего. Гребанная провокация не удалась, и он, не отрывая глаз от Элиаса, тщательно и медленно облизывает пострадавшие пальцы. Ослабляет цепи. И Элиас, цепляясь за шанс, пытается свести ноги, но парой ударов оказывается положен на пол. - Честно говоря, не думал о том, что так приятно будет ставить тебя раком, - Майлз, тяжело дыша, ловит Элиаса за брыкающиеся ноги и закрепляет их широко разведенными, при этом походя ему подрачивая. И он неожиданно понимает, почему тот, будучи редкой язвой, сейчас упорно хранит молчание. Просто любые слова из его рта сейчас вылетят лишь в виде похабных и стыдных звуков. И Майлз сильнее всего на свете хочет это услышать. - Прогни спину. Вот так, - и он показывает как, кулаком надавливая на поясницу. Собственный член уже болезненно пульсирует, и это сводит Майлза с ума. Влажные пальцы чуть поглаживают сфинктер, но Элиас продолжает сжиматься. - Расслабь задницу. Или я очень некстати вспомню о Зэде. Это действует. Элиас судорожно выдыхает и впускает внутрь палец. Майлз моментально просовывает его на две фаланги. Идет туго. Вторая рука обхватывает член, сжимает мошонку и перекатывает яички между пальцами. Снова возвращается к члену, поглаживая и чуть царапая ногтем у основания. И Элиас, выгибаясь сильнее, поддается, так, что Майлз проникает в него уже вторым пальцем, нетерпеливо растягивая внутри. Порываясь желанию, ловит языком капельку пота, стекающую по спине, проходится горячими мазками по позвоночнику, ловя чужие вздохи и хрипы. Резко вынимает пальцы из чужой задницы, вызывая громкий всхлип. Смазывать не надо, потому что собственный член уже сочится влагой. Прижимается головкой, чувствуя, как тот дрожит словно от лихорадки. - А вот теперь я хочу тебя слышать. И плавно толкается внутрь. Вот он. Первый стон. Тихий, слабый настолько, что эмоциональная составляющая еще непонятна. Тогда Майлз, не в силах себя сдерживать, начинает двигаться, врываясь глубже, и еще, до пошлых шлепков яичек о задницу, грубо шарясь рукой по чужим спине и груди. - Стони, сучка, - тяжелая ладонь звучно и больно бьет по ягодицам, а член толкается быстрее… и на секунду замирает внутри. И Элиас стонет. Майлз задерживает дыхание. Так вот, как он стонет. Все еще тихо, но так, черт возьми, жалобно, что ничего сексуальнее он и в жизни своей не слышал. И Майлз буквально звереет. С силой дергает за волосы и быстро, неистово вдалбливается, растрахивая чужую задницу. Элиас царапает ногтями пол, но уже не сдержаться. И когда чужая, сейчас кажущаяся такой щедрой, рука, грубо ему дрочит, сжимая член в кулаке, Элиас всхлипывает так, что у Майлза сердце проваливается куда-то вниз. От того, как его пленнику должно быть хорошо. Больно. Грязно. И потому вдвойне унизительнее. - Подмахивай... блядь. Давай. Смелее, - отрывисто шипит он и бьет по щеке. И Элиас подмахивает, неумело, но с энтузиазмом, от которого у Майлза щекочет и сжимается все внутри. Очень хочется укусить за тонкую шею, а потом свернуть ее, чувствуя, как там сладко хрустит, как из этого тела уходит жизнь, словно песок утекает из-под пальцев. Но время как будто замирает, и Майлз уже даже не чувствует собственных рывков-фрикций и грязных ругательств, как и чужих протяжных стонов. Все сливается в беспорядочный гул, и даже когда тело под ним коротко вздрагивает и взрывается оргазмом, Майлз не может очнуться. Он выходит из него, поворачивает податливое тело Элиаса к себе, резко вновь насаживает. Лицом к лицу. Вот так. Чтобы видеть, как выблядок отчаянно смотрит на него, как его уже вновь возбужденный орган трется живот Майлза, оставляя разводы смазки и спермы. В подвале жарко и остро пахнет распаленными телами. И еблей. Грубой, почти животной еблей. Когда все заканчивается, Майлз сидит, привалившись к стене и тяжело дыша. Сколько раз он кончил? В ногах лежит Элиас, лица не видно, потому что Майлз ногой уткнул его в пол. Пальцами он лениво размазывает следы собственного удовольствия, тонкой струйкой вытекающие из растраханного тела. - Знаешь, если бы я хоть представлял, как ты прешься от подчинения, нам было бы… гораздо проще достигнуть взаимопонимания. Элиас, в тон ему, бормочет, теплом дыша в ногу: - Знаешь, если все это время твоя цель была такой… приземленной, не обязательно было впутывать в наши отношения сотни других людей. И ни грамма тех эмоций, полчища которых еще недавно мелькали на его лице. Голос немного уставший и бесцветный. Безразличный. Будто не он только что развязной шлюхой подмахивал своему врагу. И Майлза это бесит… и восхищает. - Что-то я не заметил, чтоб тебя не устроили мои приземленные цели, - и потрепать его ногой по слипшимся волосам. Чтоб знал свое место. - Это мое тело. Я не всегда могу его контролировать, - и вроде оправдание, но звучит совсем иначе. Скорей как насмешка. - Если твоему телу нравится, когда я тебя ебу, меня это вполне устраивает, - нет, не устраивает. Хочется, чтоб мразь чувствовала все. Не телом. Не только телом. Чтоб привык, чтоб хотел так же сильно, как хочет сам Майлз. Чтоб боялся и хотел. И чтоб читать все это в темных, непрошибаемых на эмоции глазах. Они какое-то время сидят, и гробовую тишину разрушают лишь тяжелое дыхание Майлза и тихое - Элиаса. Потом Майлз встает, небрежно скидывая в сторону чужое тело, словно стряхивая с себя грязь, в которой сам охотно испачкался. Молча освобождает от цепей и кидает полотенце. И уходит. Поспешно, чтоб не вернуться случайно и не вытрахать до смерти. Элиас работает монотонно. Он не отлынивает, но и не берет на себя больше, чем ему дают. Кормят его нормально, так что тело вновь приобретает былую рельефность, а кожа - ровный здоровый оттенок. Теперь его многие знают в лицо. Молчат, ненавидят, но боятся. Один раз кто-то из толпы кинул в него камнем. Целился, видимо в глаз, но попал по скуле, нешуточно разодрав ее. Элиас споткнулся, и это была вся его реакция. Зато Майлз разозлился не на шутку. - Что с твоим лицом? Тот лишь передернул плечами. Пришлось взять выблядка за волосы и ударом поставить на колени. - Отвечай, когда я задаю вопросы. - Поранился. - Поранился, значит? Нихуево ты поранился. - Это всего лишь царапина, - и он отмахнулся словно от назойливой мухи. - Раз так, ты вполне в рабочем состоянии, - и он расстегнул ширинку. Сосать Элиас совсем не умел, а Майлз с ним особо не церемонился. Член у него был крупный, и Элиас попросту не мог расслабить горло. Один раз поцарапал зубами, за что его чуть не задушили, так что фиолетовые отметины красовались на шее еще несколько дней. Кончал Майлз всегда на лицо. Он получал гораздо больше удовольствия от раскрасневшейся кожи, усеянной белесыми каплями, чем от того, что Элиасу приходится сглатывать, тем более, что у того это не вызывало ни капли отвращения, в то время как размазанная по лицу сперма выглядела довольно унизительно. Иногда у него вставал. Майлз в такие моменты не упускал возможности лишний раз поддеть его. - Совсем немного недотягиваешь до отменной бляди. Уже вон стоит с хуем во рту. Элиас презрительно кривил влажные губы, но оба прекрасно понимали. Телу нравится. Тело просит. Но сегодня Майлз был удивительно нежным. Даже поддерживал за голову и задавал темп, а не просто долбился в чужой рот. И кончил глубоко в глотку, которую Элиас наконец-то расслабил. - В жопу ты даешь лучше, - констатировал Майлз, откидываясь на кровати. Он больше не запирал Элиаса в подвале, надобности в этом не было. Гораздо приятнее было с ним жить, держа сучку под боком. У того вновь выступила кровь на щеке, и Майлз, поддаваясь внезапному порыву, слизнул ее. - Так кто это был? - он как ни в чем не бывало вернулся к недавнему разговору. - Не знаю. Какой-то ребенок наверно. - Почему ребенок? - Потому что остальные боятся, - Элиас скривил губы. - Это неудивительно. Они видели, как ты разрывал людей на части. - Иначе не бывает. Либо ты, либо тебя. - Иногда все меняется, - он с усмешкой щелкнул Элиаса по носу. Они с Лилит сидели в местной харчевне, когда она подняла на него глаза и вдруг произнесла: - Ты же не думаешь, что он захочет остаться? Она всегда знала больше, чем остальные. Майлз фыркнул. - Я знаю, что он захочет уйти. Лилит отхлебнула из большой кружки. - Странно, что до сих пор не ушел. - Не странно. Это из-за Зэда. Кружка была с грохотом отставлена в сторону. - Не дури, Майлз. Он прекрасно знает, что ты и пальцем не тронешь его брата. В этом ваше главное отличие. Он давно бы мог сбежать, если бы хотел. - Он бы не ушел далеко. Из его единомышленников вряд ли даже парочка осталась в живых. Ему некуда идти. - Если бы я была на его месте, я бы попыталась отыскать Зэда. Майлз задумчиво уставился в стену. Они виделись редко, в основном лишь по вечерам. Днем Майлз занимался своими делами, а Элиас работал. С ним никто не общался. Или вернее, он ни с кем. Кроме детей, которые, почему-то, не обходили его стороной, как все остальные, а наоборот липли, стайками, как волчата, шлындрая за ним по пятам. Иногда, если они пересекались, Майлз замечал, как Элиас сидел на строительных материалах, облепленный кучкой ребятни, и что-то рассказывал. Он много говорил. И, кажется, иногда улыбался. В такие моменты Майлз чувствовал себя так, словно он одна большая рана, которая только зажила, а ее уже нещадно расковыряли вновь. Что-то внутри мучительно сжималось, и он злился. То ли на Элиаса, то ли на себя. Однажды он даже видел, как чертов выблядок говорил с Лилит. Она что-то, смеясь, рассказывала, смущенно улыбаясь и беспрестанно теребя волосы. Тогда Майлз понял, что Лилит знает не все. Оно и к лучшему. То, что он чувствовал, редко видя Элиаса в чужой компании, так напоминало ревность, что Майлз всеми силами отгонял от себя эти чувства, пытаясь меньше видеться со своей самой глобальной проблемой. Но проблема жила с ним бок о бок, и не сталкиваться с ней лицом к лицу было довольно затруднительно. Майлз даже трахать его стал реже. И если на Элиасе это не отражалось никаким образом, то сам Майлз круглосуточно прибывал в раздраженно-взвинченном состоянии, часто ловя себя на том, что срывается даже на Лилит. А потом Элиас залез к нему в постель. Сам. Майлз пил редко, потому что он очень не любил состояние, когда не мог себя контролировать. Но в этот раз он выпил. Немного, но достаточно для того, чтобы окружающий мир воспринимался через белое ватное облако. Когда он вернулся домой, Элиас лежал на матрасе, согнув ноги. Майлз уставился на его коленки, заметив, что они изрядно стерты, и это почему-то заставило его покраснеть. Он, не глядя, скинул с себя одежду и залез в постель. Отвернулся к стене и прикрыл глаза, ловя разноцветные пьяные блики. Заснуть почти удалось, когда он услышал сзади легкое движение. Майлз открыл глаза, но не обернулся. Именно сейчас он осознал, каким был идиотом. Пускай Элиас далеко не уйдет, но убить он его может запросто, хотя бы даже из мести. Странно, что еще не. Действительно странно. А кровать вдруг прогнулась под чужим весом, и он почувствовал, как прохладные сухие пальцы невесомо касаются его плеча. Ну давай, подумал Майлз. Сделай это. Нам обоим так будет легче. Ты увидишь, как подыхаю я. А я не увижу, как сдохнешь ты. А позже пальцы сменились губами. И горячим влажным языком. И ему в ухо тихо и монотонно прошептали: - Если трахать не хочешь, хотя бы подрочи. И Майлз завелся моментально, чувствуя, как в жилах закипает кровь, и медленно приливает к члену. Он повернулся, нос к носу сталкиваясь с Элиасом. Глаза, в темноте казавшиеся совсем черными, внимательно его изучали. И были в них какие-то странные, непонятные Майлзу эмоции. - Зачем тебе это? - Бери, пока дают. Тебе будет этого не хватать, - тогда он первый раз намекнул о своем уходе. И Майлза это взбудоражило похлеще алкоголя. Он сжимал наглецу горло, тяжело дыша, а другой рукой остервенело сдирал с него одежду. - Забыл, с кем разговариваешь, мразь? – и он ощутил, как чужое тело буквально плавится под грубыми, отрывистыми ласками, как тот сам переворачивается на живот, сам прогибается и разводит ноги, принимает в себя и горячо сжимает внутри. И Майлзу было настолько хорошо, что в пору было выть от удовольствия. Но он позволял себе лишь частое хриплое дыхание в чужое ухо. Тогда он впервые Элиаса поцеловал. Если эти вороватые полуукусы конечно можно было считать поцелуями. Сначала спина, потом плечо и шея покрылись влажными красными отметинами. А тот лишь постанывал, уткнувшись лицом в сгиб локтя и послушно подставляя тело. Майлз кончил довольно быстро, переворачивая Элиаса на спину и склоняясь над ним так близко, что его длинноватые светлые волосы щекотали чужие ключицы. И загорелые, жилистые руки сами к нему потянулись, придвинули еще ближе, прижимая к себе и грозя раздавить нахер. Дернули лицо на себя, а после влажный рот накрыл его собственный. Теплые губы как-то неуверенно скользнули по его губам и замерли, будто предлагая себя. И Майлз взял. Он намертво вцепился в мягкие темные волосы, чуть откинул голову Элиаса, закрепляя ее в удобном для себя положении, поймал зубами эти чертовы губы и… дальше это было похоже не на поцелуй, а на долгую собачью грызню. Он кусал все, что ему попадалось: чувствительную кожу возле рта, губы, зубы, язык, пресекая все попытки Элиаса ответить тем же. Кусал и зализывал и снова кусал. Солоноватый вкус на языке и нехватка воздуха стали настолько привычными, что отпускать свою жертву совсем не хотелось. Но чужой член слишком давно и настойчиво в него упирался. Майлз оторвался, облизывая губы, и жарко прошептал на ухо: - Что, так неймется? Отдрочить тебе? И Элиас, охотно подыгрывая, выдохнул: - Иди ты на хер… А потом он просунул руку между их скользкими от пота телами, сжал пульсирующий член у основания и несколько раз с силой по нему провел, прикрывая глаза от потрясающей музыки чужих, протяжных стонов. - Что ты там… сказал? Бери пока дают?…ты мой. Запомни… сука, - и ударил по щеке, сжимая внизу чуть сильнее. Элиас коротко вскрикнул, подавшись вперед. Вздрогнул, откидывая голову, и затих. Майлз бессильно скатился с него, вытирая руку об одеяло и запоздало думая, что трах получился подозрительно сентиментальным. Второй раз случился спустя пару дней. Они случайно встретились у дамбы и шли в сторону дома, молча вдыхая терпкий запах пыли и пекла. К Элиасу подошел мальчик, маленький, лет десяти-двенадцати отсилы. Майлз ни разу не видел его в компании малолетних фанатов Элиаса. Он дернул его за рукав, удивленно выпятив глазища: - А я тебя знаю. Майлз устало закатил глаза. Элиас спросил с привычными нотками сарказма: - Да ну? Я, знаешь ли, не здешний. - Ты брат Зэда. Вы даже похожи немного, - упрямо заявил мальчишка. Элиас заметно напрягся, останавливаясь. - Иди, я догоню, - и он взглянул на Майлза с немой просьбой. Они о чем-то переговаривались, когда Майлз, отойдя на достаточное расстояние, позволил себе быстро оглянуться. Домой он вернулся злым как черт и отчего-то взволнованным. На душе было паршиво, и стало еще хуже, когда Элиас вернулся, осторожно прикрыв за собой дверь. Он был явно чем-то озадачен и пытался это скрыть. - О чем ты думаешь? – делано безразлично спросил Майлз часом позже, так и не найдя себе места. Тот рассеянно оторвался от созерцания линии рук, и Майлз вдруг заметил, что его женственно-плавная линия подбородка будто становится острее, когда он вот так вскидывает голову. - Тебе не понравится. - А тебе понравится, если я возьму тебя за шкирку и как следует приложу о ту стену? - Не уверен. - Тогда отвечай. - Пошел ты, - и вечно спокойный Элиас резко поднялся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Майлз догонять не стал. Ему стало вдруг по-детски обидно, словно дали на время чужую игрушку, и вот он только успел к ней привыкнуть, как ее уже вновь отобрал владелец. Только Элиас игрушкой не был, и никому он, к сожалению, не принадлежал. Разрушенный город постепенно приобретал презентабельный вид. На деньги, честно отвоеванные у врагов, заново были отстроены стены из непробиваемого стекла, каменные башни и здания. Жители перестали быть похожими на голодающих оборванцев, и даже смеющиеся дети уже не казались таким парадоксом. Все вернулось на прежние круги, разве что было на окраине города одно место, которое старались обходить стороной, а если и проходили мимо, то хмурились и опускали головы. Место это было огромным квадратом голой земли. Черной от того, что ее всегда поддерживали влажной. Довольно быстро из земли стали проглядывать маленькие сине-фиолетовые ростки столь популярного у горожан растения. И все бы ничего в этом новорожденном будущем саду, если бы не сотни гниющих тел, лежащих глубоко в земле. Майлз вытер пот со лба, открывая дверь. Жара была невыносимой и нормально поработать попросту не получилось. Он скинул на кровать полотенце и перчатки. Элиас стоял у окна, чуть ссутулившись и засунув руки в карманы. Он заметил вошедшего и медленно обернулся. И поймав этот отрешенный взгляд, Майлз понял сразу, что сейчас услышит. - Я должен уйти. Секунда, другая. Внутренние часы отбивали свой ритм, шедший вразрез с тем, по которому в данный момент жили миллионы других людей. И Майлз уже точно знал, что будет дальше. Потому что это не его победа. Никогда не была и не будет. Всего лишь маленькая иллюзия власти, ускользающая, как и прочие иллюзии. - Иди. И наблюдал, как Элиас словно в замедленной съемке поворачивается и медленно идет к выходу. Останавливается напротив него и зачем-то произносит: - Нужно найти Зэда. У него могут быть проблемы… из-за меня. Еще бы, думает Майлз. Не только у него из-за тебя проблемы. Хочется спросить у него, сможет ли он, справится ли, достаточно ли вооружен, но вместо этого наружу вырывается еще более абсурдный вопрос. - Ты вернешься? И когда он уже уверен, что ответа не получит, из-за двери слышится тихое и... странно-уверенное: - Знаешь, даже в той жизни, где меня не трахали и не заставляли убивать, я почему-то полагал, что мы в ответе за тех… над кем имеем власть. И Майлз готов был поклясться, что паршивец ухмыльнулся.