Восемь баллов по шкале Рихтера

Жан сплюнул розоватую от крови слюну прямо на пол конюшен, и, вытерев подбородок рукавом уже порядком изгвазданной куртки, с ненавистью посмотрел на своих мучителей. Четверо на одного – явно перебор. Тем не менее, били жестоко, с какой-то непонятно откуда взявшейся яростью, но в то же время аккуратно, в основном по телу, следы на котором можно скрыть одеждой, и на лице у Кирштайна всего пара ссадин. Едва он успел сделать судорожный вдох, как стремительный удар голенищем сапога под дых сбил его с ног. Этот прием они явно позаимствовали у Энни. Жан оказался на четвереньках. Боль долго не затихала, эхом разносясь по всему телу, слезы крупными каплями самопроизвольно падали на пол, и, смешиваясь с кровью из разбитой губы, моментально впитывались и терялись в опилках. Это не ускользнуло от его противников, и откуда-то сверху послышались глумливые смешки. - Ну, вы только гляньте. Что, Кирштайн, от жалости к самому себе слезы льешь? – с осознанием своего превосходства ядовито поинтересовался Йегер. В нынешнем Эрене едва ли можно узнать того мальчишку, которым он вступил в кадетский корпус. Горячность, самоотверженность и патологическая честность сменились изворотливостью, циничностью и той малой долей подлости, которая в будущем грозила вылиться во что-то более масштабное. Никто и не вспомнил бы, когда начались такие перемены. Все с удивлением вдруг понимали, что Эрен отказался от прежних друзей – Микасы и Армина, предпочтя им компанию здоровенных лбов, чьим единственным преимуществом была их рослость и физическая сила. - Скорее, от жалости к тебе, - вышло хрипло, но Жан был упрям, и даже если такие дерзкие ответы усугубили бы его положение – отказываться от них он не был намерен. Он посмотрел на свои руки, которыми все еще опирался о пол: костяшки сбиты, под короткие ногти противной липкой массой забилась кровь вперемешку с землей. Сегодня его назначили дежурным по конюшням, а здесь всегда дел невпроворот, и, увлекшись, он не заметил, как деревянная дверь открылась, и в помещение просочились четверо. Сначала он неплохо справлялся: уворачивался от кулаков, бестолково молотящих по воздуху, но в какой-то момент сбился, тем самым допустив непростительную ошибку. Прихвостни Эрена тут же воспользовались этой заминкой. Первый удар пришелся в челюсть и был такой силы, что в голове зазвенело, а самого Жана дезориентировало. О честной борьбе им мама явно не рассказывала, и, победно скалясь, друзья Эрена встали в круг и принялись толкать Кирштайна, пасуя его друг другу, как мяч. От этих забав Жана замутило еще сильнее, но он старался об этом не думать. Главное, удержаться на ногах. Он знал, что упав, он больше не встанет – они не позволят. Накинутся, как гиены и порвут. Так и случилось. Эрен называл это «карательными мерами». Боевыми способностями он не отличался, незаурядным умом тоже не обладал, и поэтому единственным доступным ему способом самоутверждения он считал физическое воздействие. За малейшее нанесенное ему оскорбление, которое, впрочем, часто таковым и не являлось, обидчик немедленно «карался». Жан порой замечал, что его товарищи появляются с ссадинами и синяками, но никогда не задумывался об их происхождении. Ему же самому и вовсе не повезло – с Йегером отношения не заладились со дня вступления в ряды военных. Вот сейчас Эрен, с завидной мелочностью и злопамятностью припомнивший ему все мелкие стычки, и занимался воспитанием. Жан считал вдохи, считал секунды, считал градом сыпавшиеся удары. Сбивался, начинал заново. Били уже без разбора, и он перестал оказывать какое бы то ни было сопротивление, тупо дожидаясь, когда им надоест, и без конца спрашивая себя, насколько его еще хватит. Боль от новых ударов уже не казалась такой острой, примешиваясь к старой, она приумножала ее. Жан отстраненно заметил, что что-то хрустнуло в районе ребер и стало больно дышать. Видел он плохо: кровь из рассеченной брови предательски заливала глаза, склеивала ресницы. Мерзкая тянущая боль невидимой пулей вгрызлась в поясницу – чей-то сапог метко угодил по почкам. Жан стиснул зубы. Это уже было слишком, разборки разборками, а мочиться кровью ему вовсе не улыбалось. - Ну, да ладно. Я мальчишек не бью, - осклабился Йегер, которого просто распирало от желания унизить посильнее. Себя, вероятно, он считал уже состоявшимся мужчиной, после того, как его новые друзья помогли ему вкусить все, по их ограниченному мнению, радости взрослой жизни – Эрен с трепетом вспоминал «экскурсию» по близлежащим кабакам и борделям, которую они ему устроили. - Только женщин и детей? – осведомился Жан с холодной усмешкой. Эрен, всегда выделявшийся своей неустойчивостью и несдержанностью, пришел в ярость от такой дерзости. - Для тебя сделаю исключение, - прошипел он, и, вложив всю ненависть в последний удар, пнул Жана в живот, а после, цепко схватив его за волосы, приподнял голову и хмуро глянул в глаза, - Леви скажешь, что свалился с дерева, ясно? Кулак сильнее натянул волосы, и Жан, поморщившись, еле заметно кивнул. Рука разжалась, и он кулем свалился обратно на землистый пол, полный опилок и сена. Он понятия не имел, сколько пролежал вот так, в тишине, разбавляемой только жужжанием насекомых да тихим фырканьем Данте – любимого капральского вороного коня, ставшего безмолвным свидетелем этой расправы. Голова гудела, почки ныли, и Жан пока не был в состоянии собраться ни с мыслями, ни с силами, чтобы доковылять до лазарета и рассказать печальную повесть о его собственной глупости и падении с мифического дерева. Дверь приоткрылась, и кто-то пока невидимый Жану, помедлив, и, очевидно, осматриваясь, зашел внутрь. Легкие шаги казались вовсе неслышными, и только слабый шорох опилок выдавал присутствие их обладателя. Все еще невидимая, но вполне осязаемая рука деликатно потрясла его за плечо. Объяснять что-то совершенно не хотелось, и после секундного раздумья Жан решил прикинуться потерявшим сознание. - Жан, да вставай же ты! – тряска усилилась, - Я же знаю, что ты меня слышишь. Значит, Арлерт. И чего его сюда занесло? Вообще-то Жан всегда испытывал смутную симпатию к этому хрупкому светловолосому юноше, в отличие от его бывшего друга, но никогда не стремился общаться с ним близко. - Я тебя не подниму, - тем временем продолжил Армин, и, вопреки своим же словам, попытался потянуть Жана за руку. Тот только застонал. - Ну чего тебе надо? Я жив, и в целом здоров, убедился? – буркнул Кирштайн, но всё же сел. - Что здесь случилось? Кто тебя так? Армин пристально изучал Жана своими пронзительно голубыми глазами с несолидно длинными для парня ресницами, переводя взгляд с его лица на форму, залитую бурыми разводами. - Ничего и никто. С дерева упал, - прозвучало еще более абсурдно, чем от Йегера, но жаловаться, и уж тем более Арлерту, Жан не планировал. - В конюшне? Жан промолчал и отвернулся. Изворачиваться и врать ему еще предстояло перед капралом Леви, поэтому он решил поберечь силы. Армин продолжал выжидательно пронизывать его холодными, как ледышки, глазами. Такого молчаливого напора от него Кирштайн явно не ожидал и поежился. - Это Эрен? Это он, да? Ладно, можешь не отвечать, я и так знаю. Пошли. Жан отбросил в сторону соломинку, которую мял в руках. - Куда? В лазарет не пойду, я еще недостаточно убедителен для упавшего с дерева. - Нет. В мою комнату. Когда куртка была застирана и сушилась на подоконнике, а синяки и ссадины Кирштайна, сидевшего на койке в одном исподнем, обработаны какой-то пахучей травяной мазью,Армин вдруг оказался совсем вплотную к Жану, протиснувшись между его расставленных коленей. Он тронул его светло-русые спутанные волосы, что-то доставая из них, а затем поднося это к глазам. - У тебя тут…солома, - как-то озабоченно глядя на своего товарища, произнес Арлерт. Жан выглядел разбитым: сгорбленные плечи, лицо со следами недавних побоев из-за тяжелых мыслей сделалось совсем серым. Сердце Армина сжалось: Жану было плохо, но упрямство не позволяло ему жаловаться. - Жан! Если ты хочешь, мы можем погово… - Нет. Не можем, - хмуро отрезал тот, изучая пыль на носках своих сапог, - не о чем тут говорить. Я не проверил уровень газа и свалился с дерева. Он горько усмехнулся. Капрал ни за что не поверит в это вранье, ведь деревья не сбивают костяшки пальцев, не рассекают кожу так, как это делает кулак. К тому же, как объяснить использование привода во внеурочное время, когда ему велено было разгребать конский навоз? Осознание пережитого вдруг тяжелым пыльным мешком стукнуло Жана по затылку. Он неожиданно ощутил потребность что-то сказать. - Я…просто… - слова никак не желали складываться во фразы, вылетая какими-то обрывками. Он почувствовал себя абсолютно беспомощным. Что он вообще может, раз не дал отпор четырем недоноскам? Сжав кулаки до боли, так, что ногти впились в ладони, Жан тоскливо подумал о собственном бессилии и прикрыл веки. Подобно первой капле дождя на стекле, слеза неуверенной змейкой поползла вниз по его лицу, больно обжигая свезенную кожу на скуле, и повисла на подбородке. Следом за ней хлынул целый поток. Боль, но не от побоев, а какого-то неизвестного происхождения сдавила горло и легкие, и Жан, не сумев удержать ее внутри, позволил вырваться наружу. Не ожидавший такой искренности Армин простер руки и обхватил вздрагивающую спину сидящего перед ним товарища. Что говорить он не знал, и всё, что мог – это дать Жану выплакаться. Тишина в комнате разбавлялась редкими всхлипываниями, которые, впрочем, все реже и реже сотрясали плечи Жана. Он всё еще сидел, совершенно по-детски обхватив Армина за талию и уткнувшись лицом ему в живот. Рубашка Арлерта была теплой и влажной от дыхания, и неприятно липла к телу, но он молча ждал, когда закончится эта внезапная и такая откровенная сцена слабости, машинально перебирая пальцами волосы Кирштайна. И вот измученное тело Жана в последний раз прошило судорогой, и его хозяин, глубоко вздохнув, затих. Еще несколько мгновений он сидел не двигаясь. Армин упустил момент, когда товарищеские объятия переросли в нечто большее, когда руки Жана, крепко обхватывающие его за по-девичьи тонкую талию, начали гулять по его бокам, сначала несмело, а затем всё настойчивей оглаживая их. Осознание происходящего как-то слишком медленно проникало в сознание изумленного Армина. Наверное, ему следовало вырваться, сделать всего один шаг назад, чтобы это прекратилось, но отчего-то он не решался. - Ты можешь уйти, если хочешь, - голос Жана прозвучал глухо, в горле еще стояли непролитые слезы. Его ладони, еще секунду назад придерживающие бока Армина, замерли в воздухе на расстоянии сантиметра от них. Запрокинув голову, он напряженно смотрел в ясные глаза стоящего перед ним товарища. Сердце бухало о ребра – наверное, баллов восемь по шкале Рихтера. Сейчас Армин отшатнется, оттолкнет его руки и бросится вон, оглушительно хлопнув на прощанье дверью. Сейчас его растерянность сменится обидой, злостью, отвращением. Вот сейчас… Но вместо этого на его ладони, всё еще висящие в воздухе, легла пара других, маленьких и тёплых, возвращая их на место. До этого никто не касался Армина вот так. Его опыт в области тактильных контактов был ничтожен и сводился только к маминым ласковым рукам, нежно треплющим его волосы, да дружеским объятиям Эрена, но и то, и другое, навсегда осталось в прошлом. И он, изголодавшийся по прикосновениям, к которым всегда был невероятно отзывчив, позволил Кирштайну продолжить. Руки Жана спустились на узкие ладные бедра, тихонько сжали ягодицы. Он сам всё еще колебался, но видя, что Армин не сопротивляется, немного подался вперед и коснулся губами его живота, рубашка на котором была всё еще мокрой. Сначала Армин стоял, словно окаменев. Он понятия не имел, что ему делать, куда девать руки. Стоит ли начать ответные движения или же лучше молча принимать ласки? Признаться ли Жану, что он прежде ничего подобного не делал? Мысли путались и разбегались, подобно мышам в чулане, паническое осознание неизбежности того, что сейчас Кирштайн захочет от него большего стремительно заполняло его голову. Но по мере того, как горячие губы, обдавая нестерпимым жаром, продвигались вниз по его животу, такому уязвимому до ласк, Армину все сильней хотелось поскорее избавиться от рубашки, ткань которой притупляла остроту ощущений. Возбуждение сначала робкими намеками, а затем уже явственней, подобно густой тягучей смоле, растекалось по телу. Все страхи уступили место инстинктам – уже не задумываясь, правильно ли он делает, Армин запустил пальцы в волосы Жана, слегка направляя его голову. Тот оторвался и взглянул на него. Ради такого Армина терпеть неприятное пощипывание лопнувшей губы определенно стоило: Арлерта заметно лихорадило, влажная чёлка налипла на лоб, щеки залил похотливый румянец. Желание становилось болезненным, давило на внутренности каменной тяжестью, бедра Армина уже сами искали встречи с ладонями, властно оглаживающими их внутреннюю поверхность. О своем поведении он подумает позже, когда остынет. А сейчас…сейчас он был близок к тому, чтобы начать просить. Он чуть приоткрыл рот, но слова застряли в пересохшем горле. Пересилить себя было слишком сложно, слишком унизительно. Жан усмехнулся, видя, как тот изнывает. Он вдруг почувствовал в себе уверенность, осознав, что Армин, еще четверть часа назад ни о чем таком не помышлявший, сейчас как свеча плавится в его руках. Живот Армина вздымался и почти сразу же опадал от частого дыхания, и он уже едва держался на подкашивающихся ногах. Жан последний раз приложился губами к заметно выпирающему бугру на брюках товарища, и поднялся на ноги. Армин тут же вцепился в него и безвольно повис, он совсем одурел и был готов на что угодно. Придерживая его за талию, свободной рукой Жан выпутался из рубашки и расстегнул брюки, затем нетерпеливо рванул сорочку на Армине, так, что пуговицы полетели. Солдатская койка была слишком узкой для двоих, и Кирштайн, подхватив партнера, вместе с ним лег на бок, прижимая его спиной к своей груди. Когда горячий скользкий язык коснулся его шеи, Армин выгнулся, впечатываясь бедрами в пах Жана, сам не сознавая, как это распалит его любовника. Брюки Арлерт так и не снял и теперь, спущенные, они опутывали его ноги, лишая свободы действий. Это давало Жану преимущество. - Никакого масла тут, конечно же, нет, - пробормотал он торопливо, - придется так. Он сплюнул себе на пальцы и растер между ягодиц Армина. Тот испуганно и смущенно поджался. - Если ты не хочешь, я не буду этого делать, - Жан напряженно замер. - Нет! Я…я хочу, правда, просто я… - Да я уже понял, - усмехнулся Кирштайн и скользнул пальцем в горячую тесноту. Влажный шёпот Жана, бормотавшего всякие глупости ему на ухо, чередовавшийся с покусываниями мочки, щекоча, проникал куда-то в дальние уголки сознания, давно уже требующего конца этой пытки, и Армин, не в силах больше терпеть, потянулся к собственному члену. Тонкое запястье жестко перехватила рука; Жан вовсе не собирался позволить ему эгоистично закончить. Подстраховавшись, он еще раз сплюнул себе на ладонь и, пару раз проведя вдоль члена, осторожно толкнулся в Армина. Тот судорожно всхлипнул и дернулся, пытаясь соскользнуть, но насадил себя только глубже. - Тише, сейчас пройдет, - Жан обхватил его поперек груди, удерживая на месте. Спустя минуту, когда дыхание Армина более-менее выровнялось, он подался обратно. Член рывками двигался в Армине, выбивая из него тихий скулеж. Истерзанное долгим ожиданием, а теперь и ощущением растянутости, его тело чутко отзывалось на каждый толчок. Облегчения они не приносили: размеренное скольжение внутри только раздразнивало; ускользающее удовольствие, то нарастало внизу живота, то почти сходило на нет, гранича с легкой саднящей болью. Руки Жана оглаживали светлую матовую кожу бедер, тут и там безжалостно исполосованную следами от перевязи, шарили по плоскому животу, намеренно не дотрагиваясь до члена, сжимали маленькие соски. Армин закусил губу и откинулся на плечо партнера, казалось, все чувства разом отказали ему, он словно ослеп, оглох, разучился дышать. Все, кроме одного, обостренного тысячекратно, подобному оголенному нерву. Это походило на морок, на дурман, на опиумный дым, густой пеленой окутавший разум Армина: едва ли он потом смог бы вспомнить, как предательски быстро забыв стыд и робость, его тело послушно принимало член, само подавалось ему навстречу. - Жан…Жа-а-а-н, - Армин что-то пытался ему донести, но постоянно сбивался на стоны, - сюда же могут войти! - Ну и что? Как войдут, так и выйдут, – сдавленно пропыхтели в ответ. Двери в комнаты солдат не запирались, а если и запирались, то связкой ключей все равно распоряжался капрал, а его методы воспитания явно не предполагали безграничную свободу подчиненных. К тому же, их уже давно могли хватиться. Эта мысль подстегнула обоих; заряд адреналина выстрелил в кровь и, молниеносно промчавшись по венам, растекся новой мучительной волной внизу живота. Жан словно отключился, продолжая неистово и почти бесконтрольно вколачиваться в раскрывшееся тело, будто через толстую мутную пленку до него доносились стоны боли и страсти его обладателя и пошлые шлепки кожи о кожу. Армин устал и измаялся, нетерпение росло в нем вместе с возбуждением; он сдался без боя, полностью расслабился, позволяя Жану овладевать собой, толкаться в воспаленное нутро до самого основания беспрепятственно. Ему казалось, что он больше не выдержит этой муки ни минуты, что Жан вечно будет терзать его тело, что еще секунда и слезы тяжелыми солеными каплями прольются на смятые простыни. Жан снова перехватил его и откинул спиной на себя, меняя угол проникновения и упираясь головкой члена прямо в чувствительный бугорок внутри. Армин вытянулся струной – ощущения были слишком острыми для его усталого тела. - Заканчивай, малыш, - жаркий шепот на ухо. И тут же чужая ладонь легла на его член и грубовато сжала. - Я…- договорить Армин не успел, широко распахнул бессмысленные глаза, забился в руках Жана и кончил, пачкая белыми каплями собственный живот. Кирштайн догнал его спустя несколько мгновений, излившись внутрь, когда сокращающиеся стенки как тиски сжали его член. - Извини, - как-то неловко выдавил Жан, медленно выходя, потому что знал, что для партнера эта процедура едва ли приятнее первых толчков. Армин ничего не ответил, только дернулся, когда ставшая почти привычной заполненность пропала. Нашарив рукой край мятой сбившейся простыни, он прикрыл ей свои бедра. Армин, съежившись, неподвижно лежал на боку спиной к Жану. Теперь, когда всё было позади, у него было время обдумать случившееся. Судя по душной, гнетущей тишине, царившей в маленькой комнатке – мысли эти были безрадостными. Полусонный Жан коснулся его, чтобы хоть как-то ободрить. Тот едва заметно повел плечом, но так и остался лежать в прежнем положении. Жан вздохнул и закрыл глаза. В его голове, в отличие от арминовой, было приятно и пусто, и ему вовсе не хотелось сейчас что-то выяснять. Интуитивно почувствовав, что лежащий рядом с ним мальчишка не на шутку загрузился, Жан побоялся его тормошить, решив оставить пока наедине со своими мыслями. «Не хватало еще, чтобы он тут разнылся. Хорошо хоть, что его нельзя обрюхатить», - эта трусливая и не совсем справедливая по отношению к Армину мысль хлынула и заполнила вязкой тиной блаженную пустоту в голове Жана. Он скривился. Он не знал, сколько времени прошло, и успел впасть в состояние полудремы, когда краем уха уловил какие-то движение. «Свалить, значит, надумал» - сделал Кирштайн скоропалительный вывод и решил не препятствовать. Хуже девки. Сначала они сами запрыгивают тебе на колени, а потом приходится… Жан не успел додумать и оборвал сам себя: за это время Армин уже мог раз десять встать и одеться, но этого отчего-то не происходило. Кирштайн лениво приоткрыл левый глаз. Армин перевернулся и теперь выжидательно смотрел на него. На лице – ни тени затаенной обиды, ни следа порочности, еще четверть часа назад заливавшей бледные щеки, ни удивления, ни страха, ничего. Это было само по себе феноменально, ведь обычно всё, что испытывал Армин, читалось по его лицу как открытая книга. Он явно собирался что-то сказать, но слова потерялись в воздухе. Жана вдруг захлестнула волна какого-то непонятного, но в тоже время давно забытого щемящего чувства, скрутившего все внутренности в мудреный узел. Хотелось запомнить такого Армина навсегда, запечатлеть на подкорке, набросать это лицо на куске холста… но карандаши лежали далеко, да и свет, исходивший откуда-то изнутри Арлерта, он передать не сумел бы. Губы Армина тронула робкая улыбка – уж больно изумленным выглядел Жан. В груди больно кольнуло, Жан пропустил вдох – сердце второй раз за день громко бухнуло о ребра. Наверное, баллов восемь по шкале Рихтера.