Невыполненная просьба

Ощущение грядущей катастрофы настигло Ральфа за несколько месяцев до дня выпуска. Но тогда, пока времени оставалось еще много, он отмахивался от своих предчувствий, игнорировал подсказки Дома и старался не замечать, как постепенно начинает меняться атмосфера, превращаясь из просто тяжелой в гнетущую, давящую, пропитанную страхом и опасностью. Потом, когда пошла последняя неделя, претворяться слепым и ничего не замечающим было практически невозможно. Временная воронка раскрывалась, грозясь утащить с собой всякого, кто окажется на пути. Все, кто мог уйти, ушли, спасаясь от неизбежно грядущего сумасшествия, все, кто остался, обвешивались амулетами и точили ножи, Ральфу даже чудилось, что он уже различает запах крови, висящий в воздухе. Ему тоже достался охранный амулет. Седой, уезжая, подарил один из своих. Самый мощный, после того, который он отдал Черепу. — Наденьте его, если почувствуете серьезную опасность. Или отдайте тому, за чью жизнь боитесь. Он спасет раз, но потом утратит всю свою силу. Сожгите его, когда все закончится, и развейте пепел по ветру, — инструктировал он, отводя полускрытый за темными очками взгляд, как будто стыдился, что покидает Дом и оставляет без надежды "свою" половину. Ральф не стал спрашивать, с чего Седой решил, что ему нужен амулет, а главное, откуда знает, что это поможет, но подарок принял с благодарностью, проводил до дверей, впрочем, обещать, что все будет хорошо, не стал. В Доме не принято было сыпать понапрасну пустыми словами, особенно, когда все, кто удосужился открыть глаза и видеть, и так знали правду. А теперь, за сутки до последней ночи, Ральфу было особенно не по себе. Он долго терпел, заставлял себя сидеть на месте, заниматься делами, даже попытался напиться, лишь бы только не добавить к общему коктейлю безумия еще и свою панику. Бутылка приторно-сладкого вина опустела быстро, но, похоже, совсем не подействовала. Ральфу по-прежнему было не по себе, и чем дольше он бездействовал, тем хуже становилось. В конце концов, не вытерпев, он резко вскочил, уронив табурет, сунул амулет, подаренный Седым, в карман, и пошел — едва ли не побежал — к тому, за кого больше всех тревожился по не вполне понятным причинам. — Нам нужно поговорить, — сходу заявил Ральф, даже не удосужившись поздороваться, не говоря уже о том, чтобы вежливо постучать и дождаться приглашения. — Проходи, — Лось окинул его внимательным взглядом, подметив, что напряжен он больше, чем обычно, и выглядит катастрофически уставшим. — Что-то будет, — Ральф, миновав тамбур, остановился в дверном проеме, подперев плечом косяк. — Ты зря беспокоишься, — Лось устало покачал головой — уже не в первый раз слышал эту песню. — Ничего не случится. Мы ведь даже обыскали все спальни и унесли все, чем дети могли нанести себе или другим повреждения. — Да какие они дети! — рявкнул Ральф. Его раздражало то, как все здесь относятся к жителям Дома. "Бедные детки с тяжелыми судьбами" — вот и все, что думал о них местный персонал. Вот и все, что думал о них сам Лось. А они, те самые "детки", верили ему, любили его, обожествляли. Ральф видел это в их глазах. И если Лось кого-нибудь хвалил или выделял среди прочих, на дне расширявшихся зрачков вспыхивало пламя экстаза. Только вот это была не приобщение к божьей благодати, а наркоманский приход. Впрочем, до сути вещей никому не было дела, главным для всех оставался результат. — Ральф… — Скажи им. Скажи утром. Запрети выходить из спален. Запри их. Не знаю, сделай что-нибудь. Тебя они послушают. Лось, пожалуйста. Ты один можешь предотвратить тот кошмар, который случится, если ничего не предпринять, — Ральф говорил отрывисто и резко, но не повышал голос, знал, что в таком случае Лось и вовсе не станет слушать. — Сядь, успокойся, — Лось поднялся из-за стола, собираясь пойти поставить чайник. Но когда он уже собирался протиснуться мимо Ральфа, который так и не пошевелился, тот поймал его за руку, вцепился в рубашку, как вцеплялся в детстве Слепой, когда просыпался посреди ночи от кошмарного не_сна, и посмотрел в глаза так жалостливо, что Лось, явно не ожидавший ничего подобного, удивленно приподнял брови. — Ты сам не свой, Ральф, — тихо заметил он, не отводя взгляд. — Почему ты так боишься? Мысленно взвыв, Ральф отпустил руку Лося и все-таки прошел в спальню, но и не подумал сесть и успокоиться, как ему посоветовали, а остановился у окна, вытряхнул из кармана пачку сигарет и, несколько раз безрезультатно щелкнув зажигалкой, наконец смог извлечь пламя и прикурить. Лось, успевший набрать воду в чайник, вернулся и недовольно поморщился. — Я же просил не курить в спальне, — он подошел к окну и, потеснив Ральфа, распахнул створки, впуская внутрь прохладный ночной воздух. Ральф только дернул плечом, не то обозначив безразличие к просьбе, не то извиняясь. Лось, вместо того чтобы рассердиться или упрекнуть Ральфа в халатности и безответственности, вытянул сигарету у него изо рта и затянулся сам. — Какие новости, — Ральф тихо хмыкнул, не торопясь закуривать снова. — Ты слишком нервничаешь, это сложно игнорировать, — Лось затянулся еще пару раз и вернул сигарету Ральфу. Вообще-то, он не курил и едва ли не до лютой нетерпимости не любил запах дыма, но иногда на него находило. Ральф прихватил фильтр зубами и вдохнул поглубже, ничего не ответив. Он просто стоял и внимательно смотрел на Лося, который редко когда оказывался настолько близко. — У тебя в глазах отражаются звезды, — Ральф выкинул окурок за окно и зачем-то подошел еще ближе, всматриваясь даже не в глаза — в душу. В этот момент Ральфу показалось, что он начинает понимать всех тех, кто раболепно подчиняется и верит любому слову, сказанному Лосем. Тех, кто тянется к нему мотыльками, а потом, сгорая в доброте, как в пламени, ссыпается к ногам горьким пеплом, потому что нельзя быть близко к богу долго. Ральф смотрел в бесконечно-синие глаза, но видел в них боль, собранную на самом дне зрачков, и понимал, что никакие это не звезды, а ловящие блики, острые осколки, которые впиваются в кожу, ранят до крови, но только самого Лося и никогда тех, кто рядом. — Трудно быть богом, да? — тихо спросил Ральф, чувствуя, как ноет в груди, как становится страшно от мысли, что безграничная любовь и доброта, которую Лось дарит своим воспитанникам, достаются такой ценой. Обреченный на одиночество, без права на личное счастье, он раб своего дара, но, кажется, сам не осознает этого. — Какие глупости ты говоришь, — Лось улыбнулся, в уголках глаз тотчас же собрались морщинки, и осколки спрятались под веками, оставив только слабый блеск. — Чайник кипит. Он отошел от окна, оставив Ральфа наедине с его размышлениями. Тот, вперившись взглядом в небо, дышал через раз и явственно различал скрип огромного колеса — время набирало ход. — Лось, неужели ты этого не чувствуешь? Не ощущаешь, как веет холодом? Как пахнет в воздухе кровью? — Ральф обернулся, пристально следя за каждым чужим движением, словно ожидал подсказки или молчаливого согласия с собственными словами. — Послушай, если у тебя есть достоверная информация о том, что будет завтра, расскажи мне, представь факты, напиши рапорт директору. Но если ты и дальше собираешься утверждать, что что-то там почувствовал, тебя отправят в лазарет на осмотр. Потому что это не нормально. Я понимаю, ты устал, последние несколько недель выдались не из легких, мы все устали, однако это не повод сходить с ума. В голосе Лося не было и намека на осуждение, но Ральф неприязненно поморщился, постаравшись сдержаться и не начать отстаивать свою точку зрения в не особо дружелюбной манере. Во всяком случае, у него действительно не было никаких доказательств, кроме тех, что давал Дом. Но директору такого не скажешь, да и Лось — единственный человек, которого Ральф считал своим другом — не слишком-то стремился прислушаться. — Не повод, — эхом отозвался он, но умолчал продолжение фразы — "но прямое указание к действию". Лось принес ему кружку ароматного мятного чая и поставил рядом на подоконник, за который Ральф схватился с такой силой, что, казалось, вот-вот сломает. — Вот, выпей, тебе станет легче, — он снова улыбнулся, как улыбался подопечным. Только сейчас Ральф заметил, сколько в этой улыбке усталости и обреченности. Лось протянул руку и накрыл ладонь, дрожащую от напряжения, своей. — Все будет хорошо. Ральф вздрогнул не то от прикосновения, не то от сказанных слов. Он снова заглянул в почти бездонные глаза и сам едва не порезался о сияющие осколки. "Он знает, он все знает, просто не хочет в это верить, не хочет принимать", — пронеслась в голове отстраненная мысль, и Ральф снова вздрогнул. С трудом отцепив уже онемевшие пальцы от подоконника, он шагнул к Лосю, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними, чуть подался вперед и прижался губами к губам в наполненном отчаяньем поцелуе. У Ральфа не осталось подходящих слов, как и надежды на то, что они будут услышаны, поэтому он решил донести все, что думает и чувствует, более простым и доступным способом. Лось не ответил на поцелуй, но и не оттолкнул. Ральфу достаточно было и этого. У его губ был горький привкус чужой сигареты, смешанный с одиночеством. Ральф скользнул пальцами по плечам, желая обнять и согреть. Он знал, что требует слишком многого. Взаимность — не то, что мог дать Лось. Он любит всех, а значит, по-настоящему не любит никого. Богу не дозволено отдавать предпочтение, ему полагается быть справедливым и относиться ко всем одинаково. Лось хорошо справлялся со своими обязанностями. Ральф прижал ладонь к груди Лося, собирая кончиками пальцев сердцебиение. Осознание неотвратимости конца затопило с головой, и Ральф притиснулся крепче, целуя напористее и жарче. Ему очень хотелось поделиться с Лосем своей удачей. Он готов был пожертвовать несколькими годами своей жизни лишь за то, чтобы Лось пережил выпуск. Ральф мог отдать что угодно, только Лось не желал брать. Он мягко, но настойчиво отстранил Ральфа, едва заметно ему улыбнувшись: — Не нужно этого. — Ты прав, — Ральф кивнул, отступая на несколько шагов и качая головой. Осталась последняя надежда на амулет. Вынув из кармана маленький замшевый мешочек на кожаном шнурке, Ральф протянул его Лосю. — Что это? — тот недоверчиво посмотрел на предложенное, не торопясь брать. — Это защитит тебя, — тихо выдохнул Ральф, мысленно готовясь к отказу. — От чего? — От того, что грядет. Надень его, и он спасет от любой неприятности. — Ральф, ну что за детские игры? — Лось на мгновение помрачнел и нахмурился, но в итоге сдался, не стал спорить, взял амулет и надел, тут же убирая под рубашку. — Тебе стало лучше? — Да, — честно признался Ральф, шумно выдыхая. — Теперь стало. Только не снимай его весь завтрашний день. Хорошо? — Хорошо, — Лось снова улыбнулся, и Ральф уловил в этой улыбке снисходительность. Точно так же он улыбался Слепому, когда тот рассказывал, что принес из темного леса специально для него болотные огоньки. От этой улыбки Ральфу сделалось тошно. — Поздно уже, мне пора, — он развернулся и пошел прочь, стараясь не выглядеть сбегающим. — Спокойной ночи, — пожелал ему вдогонку Лось, но Ральф ничего не ответил. Он брел по длинному коридору к себе, с каждой секундой ощущая, как постепенно замедляет свой ход разогнавшееся было колесо. Когда оно и вовсе замерло, Ральф почувствовал облегчение. Рухнув на неразложеный диван, он уткнулся носом в подушку и мгновенно забылся глубоким умиротворенным сном. Ральф еще не знал, что водоворот из страха и ненависти сметет все на своем пути. Что один нож отхватит ему пальцы, а другой воткнется в межреберье Лосю. Что маленькое кровавое море с белым корабликом носового платка утянет на дно самую преданную ему душу. Что охранный амулет останется нетронутым в верхнем ящике рабочего стола. Ральф всего этого не знал и был спокоен. Он поверил невероятно синим глазам и мягкой улыбке, поверил, что все будет хорошо. Поверил и проиграл.