Двадцать седьмой удар

Кватч город встретил Рейне множеством маленьких чудес, невиданных и необычных, каких нет и никогда не будет ни в Чейдинхоле, ни в Имперском городе, ни в каком-либо другом городе Сиродила и всего Тамриэля. Еще на подходе к массивным воротам Кватча она ощутила что-то неземное, чего не передать словами самых красноречивых мудрецов, и что не описано ни в одной их многих тысяч книг имперской библиотеки; и что она точно знала, но не понимала еще, что это. И пусть город не встретил ее ни залитыми солнцем улочками, ни порхающими бабочками, ни сверхдружелюбными обитателями, она могла с уверенностью сказать - и даже поклясться - что должна была побывать здесь еще давно, сама не зная, по какой причине. Во многом Кватч был схож с Имперским городом – всюду огромные скопления людей, те же невероятной красоты мостовые из холодного булыжника, те же прудики, усыпанные цветками лотоса. В Кватче даже Арена была, возвышающаяся громоздкой тяжелой глыбой почти в самом центре оживленного города, столицы провинции. Но, в отличие от Имперского города, Кватч был… Рейне никак не могла подобрать нужного слова, которое так и вертелось на языке; и пришла к выводу, что так и не подберет, поскольку сильные эмоции не нуждаются в словесном описании, они и так ясны, как этот день, и как ее, Рейне, отражение в грязной от городской пыли, но все равно прозрачной воде. Просто Кватч был другим, вот и все. *** Он неспешно прогуливался вдоль главной улицы; с легким вздохом обогнув древнее каменное здание, оказался на одной из набережных. Нет, пусть не на набережной – очень трудно было назвать "набережной" ров, вырытый неподалеку от замка; но, иногда он, как и многие жители Кватча, любил пофантазировать, что на самом деле через город действительно протекает река, и не одна. Идиотизм, скажете вы, но на самом деле это добавляло Кватчу особый шарм, эфемерное очарование - в конце концов, все, что создано природой, а не руками человека, подсознательно кажется нам чище, естественнее, и глубже. Пусть этот маленький самообман и дальше восполняет чистоту, которой так не хватает, порой, в больших городах. Он опустил взгляд вниз, на полы своей грязновато-серой робы, касающейся таких же грязно-серых камней на мостовой, задерживал на них взгляд - и резко вскинул голову, навстречу так удачно выглянувшему из-за туч, ослепляющему солнцу ушедшего лета. Этот контраст здорово поднимал настроение, и на его немолодом лице непроизвольно заиграла улыбка. И именно в одну из тех редких минут, когда он мог так вот просто стоять и улыбаться, вдыхая солоноватый речной воздух, именно в одну из этих минут он и увидел ее. *** Рейне все так же сидела молча, не поднимая головы, и смотрела вниз, на тихие волны, плавно бьющиеся о выступы древнего, поросшего мутными водоростями и тиной, камня. Оттуда, из темной воды, словно привидение, на нее смотрела незнакомая, чужая женщина с острыми широкими скулами, выступающими надбровными дугами и вызывающе алыми раскосыми глазами. Рейне улыбнулась женщине – та в ответ состроила невеселую усмешку, скорее угрожающую, чем приветливую, и нахмурила брови. Рейне решила приободрить ее – и улыбнулась шире, почти рассмеялась, на что незнакомка оскалилась - каким-то чудовищным, змеиным искривлением рта она обнажила зубы и чуть вздернула уголки тонких губ. Тогда Рейне решила напугать незнакомку, и постаралась придать своему выражению лица как можно более грозный вид – стиснула зубы, высоко вскинула голову - и посмотрела вниз еще раз, со всей надменностью, на которую только была способна. Даже с ненавистью. Женщина в воде теперь глядела на Рейне с таким выражением лица, какое бывает у маленьких избалованных имперских детей, когда у них отбирают любимую игрушку, или у нищих, когда в протянутую ими руку вместо звонкого септима приземляется увесистый плевок. Она казалась жалкой, от недавнего оскала не осталось и следа: верхние веки устало опустились, а пепельные ноздри раздувались так порывисто, словно незнакомка собиралась заплакать. Рейне стало до того жалко ее, что она всем сердцем пожелала обнять бедную женщину, во что бы то ни стало помочь ей – а заодно и дотронуться до блестящего, пусть и хмурого неба, его тяжелых, грязных облаков, таких же жалких, как и алые глаза незнакомки. Она протянула руки, и обрадовалась, когда женщина ответила ей тем же. Когда их пальцы соприкоснулись, Рейне почувствовала холод, но желание обнять незнакомку было сильнее, и Рейне закрыла глаза, представляя, что сейчас окунется в само небо, которое все таким же пасмурным, серым пятном выглядывало из-за плеча речной женщины. *** Он с удивлением и некоторым восхищением наблюдал за странной данмеркой, сначала корчившей забавные рожи собственному отражению, а потом и вовсе решившей во что бы то ни стало… обняться самой с собой. Выражение блаженства застыло на ее скуластом лице, и в какой-то момент он даже подумал, что так надо, что нет ничего странного и неестественного в ее движениях, и что она не утонет, а всего лишь навсего воссоединится с чем-то или кем-то, кто ждет ее по ту сторону отражения - и что там действительно есть этот кто-то, помимо Воды и Неба, ему неведомый. Вода и Небо, словно сговорившись, приглашали аловолосую данмерку в свои объятия, и то, как она принимала это приглашение, вызывало у него, видавшего в своей долгой (для имперца, конечно) жизни достаточно безумств, искреннее восхищение. Она вызвала у него восхищение молчаливой усталостью, взмахом тонкого запястья, вмиг скрывшегося в воде, подрагиванием ресниц и отблеском лучей грустного солнца на ямочках под скулами; жилистой, но изящной шеей, изогнувшейся прямо перед тем как ее лицо коснется воды, быстрым движением кисти, подобравшей огненные пряди; тонкой ключицей, обнажившейся пепельной кожей на груди, узкими темными губами, застывшими в ожидании предсмертного поцелуя… Тысячи деталей ее облика в его голове сумбурно складывались и умножались, создавая тот образ Рейне - такой, какой он ее впервые увидел. Такой, какой он ее не забудет никогда. *** - Что вы делаете? Чей-то мягкий голос прозвучал у нее над ухом, отразившись на стенках сознания мириадами звуков, таких же прекрасных и мелодичных, как и сам Голос. И пусть эти звуки разрушили невесомую иллюзию, и вывели Рейне из прострации, в которой она находилась все то время, что вела молчаливый диалог с незнакомкой в воде, что тянулась к вечному небу, что забывала себя. Она не чувствовала ни раздражения, ни злости к тому, кто ее вывел из состояния, к которому она долго и упорно стремилась. Как можно испытывать раздражение, как можно злиться на обладателя такого прекрасного голоса, кем бы он ни был и что бы ему от нее ни было нужно? Она широко открыла глаза, и обнаружила, что почти уже коснулась губами и лбом облаков По Ту Сторону Неба, а руки ее по локоть были в воде. Рейне выпрямилась, и, облизав пересохшие губы, прошептала едва слышно: - Я хочу обнять ее. Посмотрите – разве вам не жаль ее? - Нет, не жаль. Я думаю она сильнее, чем кажется. – прошелестел где-то около самого кончика ее заостренного эльфийского уха все тот же Голос - и исчез. Она так и не подняла головы, пока мерное постукивание башмаков и шелест льна о мостовую не затихли на той стороне улицы. *** - Эльдамил? Высокий эльф никогда не любил свое имя – слишком много в нем сонорных, оно звучало как-то чересчур звонко, словно множество крошечных колокольчиков зазвенели одновременно. Но из уст Мастера даже «Эльдамил» звучало властно, сильно, и отдавало Ответственностью. Той самой Ответственностью, которая теперь лежала на альтмере, и которая навсегда засела в его сознании страшным паролем. - Да, Мастер. Я все понял. Завтра ночью мы выступаем. Все для открытия врат готово. Смертные поймут, кто их Истинный Властелин. Глаза альтмера сверкнули из-под алого капюшона и он опустился на одно колено. На древнем, но не потерявшем своей изящности, как не теряют с возрастом ценность антикварные двемерские вазы или скинградские коллекционные вина, лице Мастера, на мгновение появилась полубезумная улыбка, исказив его тонкие черты до неузнаваемости, а затем он снова обратился к своему верному слуге: - Превосходно. Ты хотел что-то добавить, Эльдамил? Тот склонил голову в почтительном кивке, и, стараясь чтобы голос его не дрогнул, произнес: - Да, Мастер. Для меня большая честь руководить этой операцией, которая станет началом Вторжения дэйдра в план смертных, которая откроет Вам и нам всем, вашим покорным слугам, путь в Вечность. Для меня честь быть руководителем Осады Кватча