Fear of a blank planet

Слева, сзади, справа, спереди — колонны. А еще усеченные пирамиды, кубы, овалы, прямоугольные параллелепипеды и другие виды геометрических фигур, висящие в воздухе. Каждая имеет что-то особенное, неповторимое. И только одна схожесть — расцветка. Одна половина — чёрная, как тень в жаркие летние дни, как внутреннее пространство заброшенного дома, как мрак под тонкой кожей закрытых глаз; вторая половина — ослепительно-белая, как смешение всех цветов радуги, как кучевое облако на высоком небе, как первое появление на свет. Мы всегда начинаем с белого. А заканчиваем — чёрным. И это единственное, в чем одинаковы все люди и что не подвергается изменению. Может, именно поэтому палитра должна состоять всего из двух цветов. Потому что все остальное является иллюзией. Мы родились, мы умерли. А что пролетает между этими двумя событиями? Вечность? Миг. Миг, показавшийся чересчур долгим. — Здравствуй. — Добрый день. Птицы летают высоко в полуденной синеве, совершая красивые пируэты, что неподвластны нам, людям, ведь мы не умеем летать. Деревья покачиваются из стороны в сторону под кратковременными порывами легкого ветра. Весь мир поблескивает под палящим майским солнцем. — Разве он хороший? — Кто? — День. Легкое электрическое покалывание от первого зрительного контакта. Карие и карие. В глазах одного — все из возможных красок жизни, в глазах другого — подразделяющийся на две секции мир, где либо все хорошо, либо все плохо. И третьего не бывает, потому что в его палитре лишь два цвета. — Да он просто замечательный! — Я бы так не сказал. Слишком солнечно. Они продолжают прогулку. Но теперь уже вдвоем. То, что начинается с полнейшего непонимания, обычно заканчивается сумасшедшим притяжением и желанием понимать только друг друга. Только того, чьи взгляды на жизнь противоположны твоим, и только того, кто по гороскопу, по всяческим тестам на совместимость и по мнению окружающих совершенно тебе не подходит. Осознание чего-то неправильного, необычного и запретного всегда подогревало чувства с ощущениями и эмоциями, как на огне. Так, что температура накалялась до предела. — Мне кажется, твой рисунок слишком яркий. У меня глаза болят. — А мне кажется, что твоя одежда слишком однотонная, а твое отношение к вещам и людям слишком пренебрежительное. Снова зрительный контакт и рвущаяся наружу со дна самых потённых уголков сознания теплая улыбка. Они уже поняли. Поняли, что дно пропасти, хоть и кажется таким удаленным, совсем недалеко; они уже сорвались с края вниз, и началось свободное падение. А оно вряд ли закончится, если верить закону Галилея. Возможно, в какое-то время тот самый миг, с которого все началось, слишком затянется, станет вязким и даже чуть-чуть похожим на существование. В какое-то время этот миг замрет, позволяя вам творить что душе угодно. А в какое-то время вам просто станет наплевать на него. Вы будете слишком заняты Жизнью. Тем, что под ней понимаете. — Тебе не кажется, что ты стал заглядываться на меня слишком часто? Мягкость кресел кинотеатра, безымянный фильм, оставшийся ими начисто проигнорированным, и горячий шепот на ухо, почему-то утекающий в душу, почему-то мгновенно кристаллизующийся в теплое воспоминание, что будет греть февральскими ночами задолго после этого дня. — Нет, мне так вовсе не кажется. Улыбка, отдающаяся в гулко стучащем сердце, и смущенный взгляд, в котором вся правда и всё невысказанное. Отсутствие чего-то. — Знаешь, когда я смотрю на тебя, иногда я хочу... — Не сейчас. Чего-то очень важного. Когда миры двух разных людей сталкиваются, никогда нельзя предугадать последствия этого столкновения. Никогда нельзя сказать точно, станет их история романом с хорошим концом, или впечатляющей трагедией, или она обратится во что-то по-настоящему особенное и не подающееся характеристике. Возможно, наблюдающие за ними люди поспорят, и один из них проиграет спор — потому что парочка все же распадется, — но бывает и такое, что не выигрывает ни один из спорящих. Потому что история становится уникальной. Такой, слушая которую, вы понимаете, что на свете еще есть вещи, не подающиеся объяснению. И вы определенно хотите жить на этом свете. В пропорции один на миллион — но такое случается. — С того времени, как я увидел тебя, я начал посещать свой выдуманный чёрно-белый мир все реже. А на прошлой неделе я впервые ни разу о нем не подумал. Залегшая на лбу глубокая складка и затянувшаяся пауза, которая, вопреки всему, является предвестницей чего-то хорошего. Короткое прикосновение. — С того времени, как я узнал тебя, во мне что-то изменилось. — В лучшую сторону? — Нет. Заметный надлом в хорошем расположении духа и поспешный отскок назад с ненужными словами извинения. Понимание, что собственные слова были неправильно истолкованы, и снова придвижение. Только на этот раз — гораздо ближе. — В любом случае, если выбирать между нормальной жизнью и тобой, то я, пожалуй, выбираю тебя. — Правда? — Правда. Иррациональная близость и горячее дыхание на губах. Неуверенность против спокойствия. Боязнь всего вокруг, скрытая за маской хладнокровности и сейчас лезущая наружу, против бесстрашия, которое так сложно разглядеть под жизнелюбием и оптимизмом. Соединение двух противоположных миров в виде обычного человеческого поцелуя. Достигая той точки, на которой пропасть должна заканчиваться, мы впадаем в крайнюю степень удивления, когда не находим дна. Когда продолжаем падать, как Алиса, погнавшаяся за кроликом в сказке Льюиса Кэролла, — с одним лишь различием: у ее падения был конец. А у нашего он просто отсутствует. — Фантастичный. Укусы и вздохи, затрагивание болезненных точек и наслаждение, соленая от пота кожа и долгожданная эйфория. Бездумная улыбка на губах одного, которая совсем не вяжется с настоящим состоянием другого. А оно — разбитое. Как будто он фужер, каким-то неаккуратным гостем случайно сброшенный на пол и так и оставшийся незамеченным. Как будто он вещь. Использованная, ненужная. Забытая. Неприятная (на этот раз) пауза. Давящее ощущение тяжести на плечах. Минуты. А затем: — То, что мы сделали, было ошибкой. Добавление: — Самой отвратительной ошибкой в моей жизни. Секунды. — Хуже этого может быть лишь то, что я тебя полюбил. Молчание. И уход навеки. Падение, когда кто-то его с тобой разделяет, — прекрасно. Падение, когда падешь ты один, можно назвать самой печальной вещью на свете. Тебе становится скучно в сумятице пробегающих перед глазами картинок, тебе становится гадко в толпе пустышек, тебе становится грустно в одиночестве и противно в толпе. Жизнь — то, что ты под ней понимаешь, — начинает надоедать. Неизвестного числа неизвестного месяца неизвестного года Зейну сообщили, что Лиам умер. Разбился в автокатастрофе — как раз на пути к новой жизни. Точно можно сказать лишь одно: это было ровно в тот день, когда они бы отметили свои полгода. Полгода страсти и полгода отбрасывания принципов. Те полгода, в которые Зейн понял, что жизнь, в частности, люди, не делятся на чёрное и белое; они состоят из оттенков, полутонов, полутеней, вкраплений и полос. Среди них есть яркие и бледные, люди кричащих цветов и люди пастельных окрасок, люди светлые с незаметным потемнением и люди тёмные с проблеском света. Это были те полгода, в которые Лиам понял, что даже самый скучный на вид человек может иметь целые города и галактики в голове, и далеко не каждый должен соответствовать его представлениям об идеале. Это были те полгода, в которые они научили друг друга тому, чему бы хотели научиться сами. Это были те полгода, в которые чувство между ними вспыхнуло так ярко и так ослепительно, что они начали от него уставать. Потому что даже ощущение гравитации может надоесть. С тех пор мир Зейна вновь стал чёрно-белым.