Веснушки

У Сфинкса веснушки. Майская лихорадка, говорит Табаки. Лэри трогает большим пальцем болезненные прыщи на щеках, исподлобья поглядывая на лопочущего Шакала. Обсуждение лица Сфинкса, хоть безбрового лба, хоть криво сросшегося носа его, сейчас вспыхнувшего "лихорадкой" - крайне неприятная тема для Черного. С его младенческой чистотой кожи и светлыми ресницами, казалось бы, чего бухтеть и зло посверкивать глазами на обсуждающих. Банальная зависть к оказываемому вниманию, считает Волк. Шакал: "Слишком мало убедительности". Горбач выкатился бы лохмато-вязаным комком во двор прямо из окна их спальни, если бы мог, и сейчас он прилип к стеклу, хмуро разглядывая носящихся по двору птиц-насмешниц. Завести такую, что ли? Одну из этих, нежно-перышковых, с бледным раззявленным клювиком и беспомощными лапками. От одних мыслей о сотнях детенышей, нуждающихся в опеке его шестипалой длани, что-то свербит и ноет в душе. - Мак, там чего с чаем? - чуть пристыженно спрашивает Горбач. Живое воплощение лихорадочной весны, опрысканное сверху донизу солнечной насмешкой, отрывается от стены и, что-то прошелестев, бредет меж кроватей к электроплитке. С ним-то что не так? Горбач оглядывается, пытаясь уловить беспокойство Мака, почувствовать его по оставшемуся после него запаху заношенной одежды и чистящего средства, натыкается на колючие глаза Волка, молчаливо кривящегося на полу у общей кровати, огибает этот взгляд, вылавливает нервно курящего на пледе Лорда - волосы мокрые после душа, белые пальцы чуть дрожат, глаза вперены в текст разваленной на его коленях библиотечной книги, потом мимо что-то ищущего в тумбочных завалах Слепого (не хочу видеть)... Македонский чуть не плывет - Горбачу так кажется, на деле тот шаркает, ссутулившись, неся тарелку с печеньем и кружку с чаем. Горбач встречается глазами со Сфинксом, улыбка того направлена скорее в сторону Табаки, а взгляд следит за Македонским так же, как Горбача, только с другой стороны. - ...сидишь во дворе, что ты там делаешь? Где ты их нахватался? Обходишь закон, пользуясь своим привилегированным положением, бегаешь на свидания к девушкам, да? - подозрительно спрашивает Табаки. - Ты перегрелся? - морщится Сфинкс. Табаки вываливает перед ним какофонию чувств и красок, первые играют на лице, ресницы пляшут от негодования, вторые - валятся с плеч, рук, увешанных браслетами, с майки, на которую точно кто-то очень долго и очень тщательно выдавливал все свои художественные запасы. - Ты хоть видел свою рожу, она сама за себя говорит! - Что-то ты уж очень к нему докапываешься, - тихо высказывается Слепой, но Табаки - не стрелянный птенец - несется дальше, попутно переходя уже к собственному раздражению от солнца, чьи лучи "как жуки, проникающие тебе в голову и пожирающие там нужные логические и ассоциативные связи". - Насчет своих логических можешь не беспокоиться, Табаки, - говорит Слепой, отрываясь от разгромленной кучи. В руках у него - запыленная бутылочка со стершейся подписью на пузатом боку. Очень подозрительная. Табаки говорит, что он, в отличие от некоторых, пропитан агрессией и зверством насквозь, но так как все другие, в общем-то, хорошие парни, он их пожалеет, и вообще. Потом переползает к Лорду, внюхиваясь в сгущающуюся вокруг него атмосферу. С демонстративным ворчанием и хлопком двери комнату покидает Черный. Лэри уже куда-то смылся. Слепой утекает то ли в ванную, то ли в коридоры, прихватив с собой странный пузырек. - Ну, ты же не самоубийца, Лорд, - ласково говорит Табаки. Взглядом Лорда можно при желании резать стены. Горбач от них отворачивается, смотрит в окно, пьет чай, не прикасаясь к печенью. - Ты в порядке? - шепотом спрашивает он у Македонского, снова привалившегося к стене. Тот бледно улыбается и кивает. Сфинкс - ближе к ним, подсаживается к Волку, чье лицо, сводящееся неуловимой судорогой, тут же начинает бликовать ухмылкой. Он кормит Сфинкса сигаретами, а Македонский исподтишка наблюдает за обоими. - Горбач, хочешь питомца завести? - интересуется прозорливый Волк. - А что, так видно? - Да уж заметно. Может, сову? Собак нельзя, а кроликам здесь небезопасно находиться, сам знаешь. - Ворону, - шепотом предлагает Македонский. - Полководец дело говорит! - лучится улыбкой Волк. У него очень усталые глаза. - Можем вместе поискать, - добавляет Сфинкс. Горбач кивает, надеясь, что они не слышат его сбивающегося сердца, и уходит к себе на полку. Выуживает флейту, проводит стертыми подушечками пальцев по вырезанным отверстиям, прикрывает глаза. Над головой - белое море с волнами трещин и запахом мела. Солнце запуталось в шторах. Он играет, сначала оскальзываясь и торопясь, потом в море погружаются приглушенные голоса снизу, уходят эти сегодняшние, странно натянутые, выдохшиеся от преждевременной жары образы, и остается только так - запах хозяйственного мыла в ванной, чистый и честный, звук разбивающейся воды. Горбач одним глазом видит, как моет руки Македонский, тщательно, задыхаясь от усердия, его красные напряженные ладони дрожат. Горбач закрывает глаза, пытаясь избавиться от тревожного воспоминания - тот, кого Табаки зовет драконом, склоняется над спящим и тихо-тихо шепчет в ухо, а потом, крупно дрожа, с силой гладит воздух над его спиной, время от времени сжимая кулаки и захватывая пустоту. Горбач прогоняет и это, выводя игрой только море - бескрайнее, с шепчущимися камнями и играющей пеной, с соляными рыбками в ней, с белоснежным небом - над ним. Даже зелень травы приглушается, переставая брызгать солнцем. Все берет в себя меловая тишина. В конце концов, остается только очерченное карандашной линией лицо спящего - умиротворенное, и его фигура, распластавшаяся на матрасе. Веснушчатое лицо Полководца уплывает в туман. На улице - молочный дождь, все белое, и на фоне его - комья черных нахохлившихся птенцов-воронят, одного из которых он обязательно заберет к себе и познакомит с белым морем.