Птичий след

Первоначально он ее не знал. Так бывает. Ему снились одни женщины, других он желал, а третьи желали его самого, потому что он – чертова природа – хорош собой. И все-таки первоначально, раньше всех на свете истин перед ним появлялась Она. И он тогда еще не знал ее. Все свои двадцать с лишним птичьих лет – как сказали бы раньше. Следы ее встречались между строк, ускользали сквозь пальцы, гасли, терялись на песке – вроде как она родилась, потом погибла – и воскресла. Если уж само море дышит такими легендами, почему бы пирату не поверить в женщин, топящих корабли взмахом несуществующих рук?.. Увидел много позже. Там. На Сабаоди – недо-острове из пузырей. Странное место, как шептал ему на ухо верный медведь, там все ненастоящее и все против здравого смысла. Последний остров великого моря. Последний шаг, который они могли и должны были сделать. Дальше – Новый Мир, в котором приключения переплетены со смертью, а один пират против целого моря ничто и вспомнить о нем будет некому. Обличье ли этого нового моря, в которое он мечтал окунуться, или нет – она стояла в темном углу, ломала шеи с нежностью и обдавала холодом своей изысканной улыбки, не человек даже – женщина. Он возжелал ее. А Ее, другую свою смерть, не желал. Не знал ведь тогда вовсе. Она упала к нему с неба – вспорхнула как птица на широких крыльях, прямо к томящейся в неволе русалке, усмехнулась, кивая полоумному мальчишке с улыбкой, в которой читалось одновременно и отчаянье, и ненависть, и назвала его, Ло, по имени. Как будто бы знала его вечность. И оставила его сидеть на последнем ряду, в полном недоумении и страхе – сидеть и всматриваться в рассыпавшиеся лепестками крылья, в голубые, как у Дофламинго, глаза, в длинные пальцы, которые снова и снова появлялись повсюду. Ло никому не скажет, но – ему было страшно тогда. Как в далеком детстве, когда к его постели иногда приходил высокий странный человек с широкой улыбкой и в солнцезащитных очках. Теперь – спустя столько времени и происшествий – он, странный человек, вернулся. Такой же высокий и такой же пугающий, в обличье женщины. И страха это внушало не меньше. Жаль только теперь ни спасительного одеяла, ни обычной детской уверенности – закрыл глаза, досчитал до пяти – не было уже. Первоначально он ее не знал. Много позже верный медведь подаст ему оборванный листок старой газеты, с которого она снова будет смотреть на Ло, а он прочтет ее имя и запомнит его лучше своего собственного. Она немного старше – она та, кто жила, когда умер Король, и та, кто умрет, когда будет жить Новый. Дальше у него должен был быть Новый Мир, но не у нее – она летела на своих крыльях к исчезнувшему за широкой спиной вечно горевшего брата мальчишке. Не долетала – так ведь тоже бывает – но падала в прохладную морскую воду, чтобы подняться и снова лететь к нему. В узких газетных обрывках он вчитывался в жалкие упоминания даже не имени ее – невидимых следов, ловил их и умирал от волнения, она жива, она существует по-прежнему, значит, ждет его, значит, дождется. Поэтому можно было бороться с системой, менять ее и сводить с ума целый мир, оставаясь в добром здравии, пока неведанная ранее ему женщина на фальшивых крыльях творила свое правосудие. Первоначально он ее не знал – не знал ее он и эти два года, но если само море повелело ждать, может ли пират требовать большего?.. Увидел много позже. Там, на Сабаоди? Нет же – чуть дальше. Странное место, так смеялась ему в лицо не птица даже - гарпия, тут повсюду или снег, или пламя, но иного он и не был достоин. Первый остров Нового Мира. Первый шаг к ней – или от нее, не суть в этом. Ло никому не говорил, хотя никто и не спросит, но ему снова было страшно. Как в далекой юности, когда к нему, уже свободному, приходила в голову странная доселе невиданная мысль – вдруг высокий человек в темных очках, похожий на раненную птицу, не явится больше в обличье голубоглазой женщины с одинаковой нежностью ломавшей шейные позвонки противникам и успокаивающей свою команду?.. - Нико Робин, - улыбнулась она, как будто бы не было надорванных лет между ними, а газетные обрывки за пазухой были лишь блажью, которую позволил себе не пират даже – само море, как спасительное одеяло. Странное птичье имя упало к его ногам, оставляя невидимые следы на свежем снегу.