Здравствуй, Смерть

      Медленно открыв глаза, Элис попыталась встать с дивана, но её попытка не увенчалось успехом, поэтому девушка сразу же упала обратно. Голова жутко болела, в глазах двоилось, поташнивало, а руки и ноги и вовсе онемели. В одном Элис была уверена точно: она понятия не имела, где находилась и как она будет выбираться. Из неё будто всю жизнь высосали, не оставив сил. Спустя несколько секунд воспоминания о произошедшем нахлынули с силой, и то, что она так старательно пыталась спрятать за завесой, стало рваться наружу. В голове начали прокручиваться разные воспоминания, в том числе и портрет матери, которую она так стремилась позабыть. Детство, первые рисунки, похороны, слёзы, паника, лечение… Что же она натворила? Она позволила своей второй сущности взять над ней вверх, выпустив наружу Феникса. Мама ведь тысячи раз приказывала бороться, а она взяла и сдалась. Если бы мама сейчас была жива, она бы обязательно остановила эти мучения, помогла и спасла бы дочь от тьмы. Наложила бы некое заклинание, помогающее закрыть на замок чертей, рвавшихся на свободу, стремившихся покорить всё на своём пути. Феникс жаждал господства и не был намерен покинуть её просто так.       Немногие знали об одном из самых больших секретов клана Гехабит. У маленькой Элис с самого рождения было раздвоение личности. Она – спокойная, воспитанная, послушная девочка; он – бесчувственный эгоист, разрушитель, мститель. Его прозвали Маской, но сама же девушка называла его Фениксом. Он появлялся тогда, когда ничего не предвещало беды и всегда одерживал вверх над Элис, исполняя свои злодейские планы, как бы ни боролась с ним девушка. Это было порождение тьмы, вбившее себе в голову то, что без него Элис погибнет, ослабнет, умрёт. Он должен оградить её от глупых поступков, предостеречь, держать в клетке для собственного блага. А если она захочет разрушить клетку и избавиться от него, тогда взять в свои руки полный контроль и не подпускать её к «рулю». Пусть сознание девочки будет жить, но Элис не будет отдавать себе отсчёт во всём, что она делает. Ей слишком больно, и она должна заглушить муку любым способом. Архангелами, Всадниками, ангелами, демонами, вампирами, оборотнями, ведьмами – сжечь их дотла. Либо всё, либо ничего. Пустоту в душе нужно заполнить. Даже если придётся пойти против воли самой хозяйки. Элис была слишком глупа, чтобы понять что-либо в этой жизни. Она оставалась маленьким ребёнком.       Схватившись за голову, рыжеволосая попыталась привстать, но сделала ещё хуже. Из носа и изо рта потекла кровь, видения стали только ярче. Феникс не хотел её отпускать. Девушка, не теряя ни секунды, начала произносить по памяти заклинание на латыни, но вторая личность не хотела отставать, поэтому заставила Элис врезаться в окно. Благо, оно было пуленепробиваемым, поэтому Элис упала на пол. Ей предстояло сразиться с самой собой, а это – самая тяжкая битва. Только победив себя, она сможет всё. Только бы дотянуть до этого дня. — Нет! — всё ещё держась за голову, воскликнула Гехабит. — Отпусти меня, прочь из моей головы, катись к чёрту! Пожалуйста…       Дверь с треском вылетела, упав на пол, и в кабинет зашёл обеспокоенный Казами. Только его сейчас не хватало. Преемник Смерти думал, что он нейтрализовал Феникса, но этот тип оказался слишком скользким и юрким. Сразу поняв что к чему, Шун попытался подойти и поднять девушку с пола, как его самого отбросило на несколько метров назад. Не проронив ни слова, Шун быстро встал и, отряхнувшись, двинулся обратно. — Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому, — холодно процедил будущий Всадник, входя уже второй раз в кабинет.       На этот раз он протянул свою правую руку в сторону Элис, и та прилетела ему в руки. Несмотря на её истерику, он крепко прижал Принцессу к себе, чтобы та не смогла вырваться из его хватки. — Отпусти меня, Казами, видит Бог, я не хочу совершать ничего ужасного. Ты что, желаешь ей зла? — неестественным голосом произнесла Элис. — Я не желаю ей зла, но и ты будь добр дать ей насладиться её собственной жизнью, а не закрывать в клетке. — Она нуждается в защите! Что ты можешь о ней знать?! Не ты рос с ней рядом, не ты знаешь, какие чувства скрываются в её тёмной душе! — Я смогу защитить её ото всех во вселенной и ты это прекрасно знаешь! — Но она ведь ребёнок… — уже тише продолжил Феникс. — Она мой ребёнок, — таким же голосом ответил брюнет. – Я о ней забочусь и буду заботиться, так что дай ей шанс исправиться. — Ты ведь такой же бесчувственный, как и все окружающие. Твоя миссия закончится, ты бросишь её и что тогда с ней случится? — Когда этот день настанет, она больше не будет нуждаться во мне. Я сделаю всё, что требуется от меня, и отпущу её. Только не мешай мне.       Ничего не говоря, Феникс лишь кивнул головой и отпустил принцессу, покидая её подсознание на несколько минут. Пусть она почувствует, что такое настоящая боль, а потом, может, и не будет сопротивляться его заботе. Элис же сразу пришла в себя и испуганно посмотрела на Шуна. — Спаси меня, — еле шевеля губами, произнесла она. — Спасу.       Тихо, будто боясь спугнуть девушку, парень отодвинул её на небольшое расстояние от себя и коснулся губами её лба. В ту же секунду тело Элис застыло, а кровь внутри начала леденеть. Вокруг стало так холодно, пусто и одиноко. Закрыв глаза, она, прямо в объятиях Шуна, впала в клинический сон. На шум недавней битвы сбежались все демоны, находившиеся в штабе, в том числе и Дэн, который застыл в дверях. — Что случилось, чёрт подери? С тобой всё в порядке? — придя в себя, спросил он. — Да, со мной всё хорошо, — спокойной ответил Шун. — Возьми Элис и отнеси её ко мне домой. Я могу рассчитывать на тебя? — Конечно, брат.       Шун передал девушку Дэну, и тот, не медля ни секунды, направился к выходу из здания, не забыв прихватить с собой пару демонов для безопасности. Казами же решил наведаться кое-кому в гости.

***

      Пока Война плескался в ванной в своё удовольствие, Смерть решил не терять времени зря и написать одно письмо. Усевшись за стол в кухне, мужчина взял несколько листков и ручку и попытался написать пару слов, но без результата. Слова никак не лезли в голову, все мысли перемешались. В голове крутилось столько вариантов, а выбрать самый оптимальный из них он был не в силах, ибо каждый из них казался бредовым. Говорят, если ты рад своему творению, значит, ты – полный неудачник. Но ведь порой тебя не покидало чувство, что всё, что ты делал, – полнейший бред, не стоящий и гроша. Но, взглянув на всё со стороны, ты лишь убеждался, что дела обстояли не так и безнадёжно и шанс был. Как ни пытался воодушевить себя Всадник, ничего путного не получалось, поэтому скомканные листы бумаги летели на пол чуть ли не каждую секунду. Выбросив уже практически сотый черновик на пол, Смерть не выдержал и раздражённо уставился в стену напротив. Ему показалось, что за ним кто-то наблюдал. То есть он знал, что за ним наблюдали, и знал даже личность наблюдающего. Да, это была она. Встряхнув головой, он всё-таки взял очередную бумагу и начал писать.

      Здравствуй, мама.

      Пишет тебе Смерть, твой самый непутёвый и бестолковый сын.       Я знаю, что мы давно не писали тебе ни строчки, всё больше погружаясь в паутину модернизации. Знаешь, мы с братьями пообещали себе никогда не возвращаться в прошлое и быть твоими любимыми примерными сыновьями, но, увы, с каждым днём это получается всё хуже и хуже. Помнишь, как в детстве мы тебе всё время только проблемы доставляли? Мы были совсем ещё маленькими и не понимали, что причиняем тебе боль. Сейчас же сердце кровью обливается, вспоминая о том, как ты ночами плакала в подушку после наших очередных драк с ребятами на улице и жаловалась на то, что тебе трудно растить нас одной. Мы были теми ещё «демонами», по сравнению с другими ребятишками, которые уходили на охоту с отцами, чтобы доказать собственную силу и то, что они уже совсем взрослые. Но мы никогда не были сильны в этом деле. Порой мне казалось, что ты нас и вовсе не любишь. Однажды ты сказала нам, что лучше бы мы не рождались никогда, но, тем не менее, ты не переставала любить нас ни на одну секунду.       Ты обещала нас бросить тысячу раз, но так и не сделала этого.       Даже сейчас я помню, как ты поучала нас и рассказывала нам то, что не всё в этой жизни сладко; что у медали есть не только светлая, но и тёмная сторона. Мы тогда думали, что ты просто пытаешься нам мягко намекнуть, что мы у тебя глупые. Согласись, методы у тебя были те ещё.       Помню, как-то раз за обедом, когда Голод раскапризничался больше, чем обычно, ты бросила в него хлеб, хотя и учила нас тому, что гнев был роскошью, непозволительной для нас. Но ты умудрялась кричать на нас, ругать, наказывать, говорить не самые приятные слова, переча самой себе.       Ты была самым ужасным критиком в моей жизни. Тебе никогда не нравилось то, как проходило наше обучение. Ты пыталась доказать, что я ничего не знал и совсем ещё юнец, в отличие от тебя, опытной женщины, повидавшей всякого. И я каждый раз старался из-за всех сил доказать тебе, что ты не была права, несмотря на то, что потом с трудом мог удержаться на ногах от усталости.       Ты заставляла Войну всегда извиняться перед всеми, кому он причинил зло, прекрасно зная, что он ненавидел это делать. Ты заставляла Голод контролировать его эмоции и не быть жадным, ведь в мире существовало много добрых людей. А Мора ты заставляла пить лекарства, всякие отвары, настои и одеваться потеплее. Меня же ты решила сделать пай-мальчиком, учила спокойствию и умиротворению. Ночью все спали - один я, как дурак, смотрел на звёзды и пытался найти в них глубокий смысл. Честно тебе скажу, мам, я думал, что глупее занятия в мире нет. Но всё-таки терпел ради тебя.       «Дети мои, помните, что в этом мире существуют люди, которым намного хуже, чем вам».       Да, увидев бы нас сейчас, ты, наверное, ужаснулась, и вновь твоё прекрасное лицо было бы в слезах. Что с нами стало, мама? Мы – четыре Всадника Апокалипсиса, несущие в этот мир лишь разрушение. Ты ведь так старалась сделать из нас людей.       Как хорошо, что тебя больше нет в живых, ведь мы бы не выдержали твоей грусти.       Когда тебя не стало, весь мир потускнел в наших глазах. Я, как и обещал тебе ещё при жизни, начал заботиться о своих братьях, которые совсем не сопротивлялись моей опеке и слушались меня во всём. Когда тебя хоронили, я думал, что сойду с ума. Какая-то жалкая яма, которую мы посыпали землёй. И вот он – покой для любимой мамы! Это просто кошмар. Мы всё отдадим, чтобы ты сейчас ожила и обняла нас. Мы вели себя как последние идиоты и ни разу не сказали, как сильно мы тебе благодарны за то, что ты была рядом с нами; за то, что любила нас, несмотря на то, что по сути мы являлись монстрами. Нам казалось, что это стыдно для мужчин.       Мы пытались тебя оживить, но это бесполезно, понимаешь, мам? Мы ничего не смогли сделать, чтобы хоть немного облегчить твою жизнь. Ты погибла. И всё, тебя больше нет. Ты никогда больше нас не обнимешь, не скажешь пару ласковых слов, не подаришь нам свою лучезарную улыбку, ведь одна ты могла найти к каждому из нас подход.       Мама, я умоляю тебя, прости нас и вернись.       Мы держимся, мы – сильные, боль наша уже давно стихла. Только вот каждый день, попивая кружку чая или же кофе, я думаю, что сделала бы ты или как бы ты поступила в той или иной ситуации. Я чётко осознаю, что мы без тебя лишь существуем, но не живём. Даже представить себе не можешь, насколько сильно нам нужна ты сейчас.       Мама, мы разбиваемся на тысячи осколков, мы проваливаемся в глубины Тартара, и, несмотря на то, что мы и есть чистое зло, нам больно. Мы горим изнутри, превращаясь в пепел. Наша кровь закипает в венах, наши глаза застелены пеленой лжи и отчаяния. Мы задыхаемся. Наши сердца больше не бьются в унисон: их удары стихают, а мы постепенно угасаем, как угасала и ты.       Протяни нам руку, мама. Спой колыбельную как в детстве. Защити нас от мрака. Поцелуй нас на ночь и скажи, что всё будет хорошо.       Если ты говорила, что мы обязательно вылечимся, так и случалось. Если ты говорила, что будет дождь, а не солнце, мы тебе верили. Ты никогда нам не лгала. Ты – единственный в этом мире человек, сиявший изнутри, как солнце, и не жалевший своего тепла для никого.       Рядом с тобой мы были твоими любимыми и немного шумными ребятами, а сейчас мы – четыре безжалостных Всадника.       И с каждым годом становится всё труднее и труднее. Какой дурак сказал, что время лечит? Прошли уже тысячелетия, но нам всё ещё больно. Твоё место остаётся пустым… В наших душах темно без тебя…       Умоляю, спаси нас.       Мы разрушим этот мир на части, мы превратим всё в ничто, в пустоту… Мы подарим тебе всё, что ты только пожелаешь: звёзды, вселенные, галактики. А хочешь, мы тебе подарим Солнце и Луну?       Мы устроим Ад на этой проклятой Земле. Все будут давиться кровью и умирать в мучениях за то, что посмели пойти против твоих мальчиков. Мы сделаем так, как ты нас учила: пойдём до конца и, если потребуется, по головам. Даже не сомневайся в том, что мы это сделаем.       Мы оказались не самыми идеальными сыновьями, но ты – самая идеальная мама.       Прости за всё, наша Императрица. Ты сделала невозможное, вырастив нас, четырёх непосед, которых пытается укротить целый мир. Но никто не сможет это сделать, потому что никто не полюбит нас так, как любила ты. Тебя нет рядом, но твоя любовь осталась с нами.       Близкие уходят, но их любовь не исчезает.       Ты – самая святая из всех святых. Ты – единственная Богиня, в которую мы верим. Ты – наша вера и опора.       Мама, мы безумно по тебе скучаем.       

С безграничной любовью, твои сыновья.

      Закончив письмо, Всадник встал и направился в гостиную, где находился большой камин. Руки безумно тряслись, а в глазах что-то блестело. Её больше нет, и она никогда не вернётся, так что хватит себя терзать и рвать на части. Ей бы это точно не понравилось! Кое-как придя в себя, Смерть собрался уже выбросить листья в полыхающий огонь, как раздался звонок в дверь. Не успел он даже с места сдвинуться, как его опередил Война, который, с криками «Я открою», быстро сбежал со второго этажа и направился к двери. Так что Смерть просто взглянул на братца уже фирменным взглядом а-ля «что за идиот со мной живёт?» и начал разглядывать языки пламени. Надо прощаться. Сейчас или никогда. Быстро кинув письмо в камин, он сразу же отвернулся от него, но застыл на месте, будто ожидая, что с письмом уйдёт и боль. Но из размышлений его вывел болезненный крик Войны: — Мама, нет!