Теперь ты никогда не останешься... одна

Папа... Я стою молчаливо, смущенно прикусив губу, но вся сущность бессознательно твердит, повторяет это краткое слово мне же на зло. Ведь я сама безмолвно повторяю его изо дня в день, как будто боясь, что вслух это слово станет моим проклятьем. Но каждый раз терзает изнутри, выворачивает наизнанку и вгрызается в плоть то, чего я не в силах объяснить. Невидимый хищник, питающийся человеческими эмоциями? С какой же силой сейчас он вонзает в меня безобразные клыки, заставляя тело дрожать от ужаса. Я не в силах посмотреть ему в глаза. Чего же боюсь? Этого задорного, вечно пылающего огонька в тёмном зрачке? Или же того, во что он может превратиться: от разъярённого пламени, мечущего молнии (возможно, буквально) до потухшего пепла, разочарованного и равнодушного. Собственный же взгляд я кидаю упрямо мимо - на взъерошенную траву, на пыльную землю, на перебинтованную руку. Выцветшие белые ленты небрежно обрамляют кожу, горизонтально расплываются редкие багровые пятна. А что, та же самая обмотанная рука его, в том же месте, теми же потёртыми бинтами, никак не подчёркивает некое семейно сходство? Тьфу, глупость какая... – В чём дело? – над берегом прокатывается раздражённый мужской бас. От неожиданности я вся передёргиваюсь, будто стрелой пронзили. Маленькое сердечко трепещет, готовое выпорхнуть, вырваться из телесной тюрьмы, лишь бы оказаться подальше отсюда. И я охотно бы бежала следом, но одеревеневшие ноги не дают и шелохнуться. Всё очень плохо... – Знаешь, – неразборчиво мямлю я неестественным, сухим, сиплым голосом, – Я пришла в гильдию, – и мелкая дрожь часто-часто пробегает по полуобнажённой спине, а налетающий ветер только усиливает ощущение холода и безнадежности, – Чтобы найти отца, – на миг я зажмуриваюсь, боясь, что такое жирное... обвинение приведёт его в бешенство. – Да? – слышится после недолгой паузы, – Впервые слышу, – и эти слова вызывают во мне два противоречивых чувства – облегчения и разочарования, – Выходит, твой папаня был из "Хвоста Феи"? – простодушно заканчивает он, чуть ухмыляясь. Всё во мне как будто темнеет. – А? А... ага, – слова выдавливаются через силу, упираясь и сжимая изнутри, я снова отвожу взгляд. Стыдливый от собственной трусости и беспомощности. Солёная капелька пота скользит по лицу, выдавая страх. Соберись, бухая ты в хламину колода! Скажи! – Это... на самом деле, – мысли в голове скручиваются, давят, стремясь разодрать несчастное тело на куски, я почти задыхаюсь от этого резкого наплыва, сжимаю и разжимаю искусанные губы, как выброшенная на берег рыбёшка, пытаясь выдохнуть лишь одно, лишь... – Ты. Молчание. Напряжённые взгляды. Физическое ощущение опасности. – Ч... чё? – совсем недавно такой суровый и брутальный, сейчас этот бас выглядел совсем растерянным и затравленным. Так много произошло... Столько лет минуло... А слов я до сих пор не подобрала. Не сказала раньше, отяготила судьбу сейчас. – П... погоди... Ты, – почти осипшим голосом продолжает он. Что, тяжело принять такое?! Верно... –Ч... чья ты?! – серые глаза безумно выпучиваются, но как же смешно смотреть на его жалкие мучения, – Сары? Наоми? – смешон так же, как и жалок. Но почему я не могу засмеяться?– Мари? Эльзы? – бессмысленное бормотание случайных имён становится скучным и до боли обидным. Пронзает насквозь безжалостное осознание, ощущение собственной незначительности. Сколько у него было женщин?! Старый, тупой... – ...бабник! – куда делась вся моя робость, моя позорная трусливость? – Как же ты бесишь! Нечего мне тебе больше говорить! Не волнуйся, нам не нужно становиться семьёй, пусть всё останется на своих... – отчего это руки до хруста в костях сжимаются в кулаки, а ногти до мяса вонзаются в ладони, но боли не чувствуется совсем? Она остаётся лишь в груди, вокруг истерзанного сердца. Ярость пропитывает каждую клеточку тела, разносясь по венам, составляя всё существо, заставляя страдать и ненавидеть его, самовлюблённого, эгоистичного бабника! Конечно... возможно. Какой-то частичкой я понимаю, что не весь гнев вызван безрассудством моего собственного отца. Направлен он и на меня саму. Надо же, запороть такой ответственный момент! Нет, я не вынесу такого... Что-то тёплое окутывает со спины. Но то уже не злой жар от бессмысленной и бессильной ярости, нет. Что-то такое нежное, знакомое, родное, навевающее умилительные воспоминания. – Корнелии. Так и есть, – его сильные свирепые руки ласково обнимают, прижимают к груди. И как бы я не злилась, даже не пытаюсь вырваться. Может, сам отпустит? Нет, постой так ещё немножко... Почему я не сказала сразу? Не получалось сказать, а время всё летело. И как же всё это время я сумела прожить одна, отгородившись от всего мира, от собственной родни? Теперь от наболевшего, от вечно хранимого и зажатого не должно остаться следа. И оно медленно уходило из души... через наступающие слёзы. Недостаток любви не восполнить никому, кроме виновного. И всё же. – Я-я ничего от тебя не требую, – сквозь обожжённое слезами горло получается лишь прохрипеть, – Пусть всё останется, как прежде. Хотя... позволь мне сказать кое-что. Я рада, что сумела встретиться с тобой... папа. – Кана, – по щекам его, такого сильного и бесстрашного, текут слёзы, но он даже не старается скрыть, смахнуть их, – Теперь ты никогда не останешься... одна. Папа. Неужели мы с тобой наконец-то дома?