Солнце

В Детройте почти никогда не бывает светло. Человеческий прогресс, позволяющий путешествовать через планету в считаные часы, питать от одного генератора целый город, выращивать нам новые органы, заменять утерянные конечности протезами и имплантами, а также улучшать время реакции, создавать нового и более совершенного человека – этот самый прогресс и становится нашей погибелью. Дыры в озоновом слое приходится латать чуть ли не каждый год, столь желанные для многих импланты тело начинает отторгать уже через пару месяцев, а потом сиди себе всю жизнь на Неропозине, как наркоманы на героине. Неоновые вывески даже в даунтауне слепят сильно, так что тёмные очки смотрятся на мне не так уж и нелепо, но такое освещение только раздражает глаза. Мне всегда было зябко в этом тёмном городе. Даже сейчас, когда от моего собственного тела осталось совсем немного, а синтетическая ЦНС относительно передавала ощущения на базовом уровне, холодный ветер явственно пробирал через плотную ткань плаща. Я надеялся, в Китае – в противоположном конце мира, будет по-другому. Но здесь картина чуть ли не печальней: буйство неонового света на улице, вызывающе одетые девушки, зовущие вглубь тёмного отеля. Головорезы в Хэнша отличаются от имплантированных по маковку гангстеров Детройта только тем, что балаболят на своём птичьем наречьи, а перед смертью они хрипят абсолютно так же. Я не так много путешествовал по миру, особенно после инцидента в Сариф Индастриз – как-то не до культурного отдыха, когда медленно приходится привыкать к металлу и синтетике, как к части себя – но неужели так везде? В Африке, Австралии, даже в какой-нибудь дикой России? Тёмные невыразительные города, припорошенные вызывающей и броской кляксой вывесок. Конечно, я видел рекламные видео, где цветисто описывали прекрасные островки, полные жизни и растительности где-нибудь в Тихом океане, но они казались настолько глянцевыми и ненастоящими, что в них не верилось. Такие мелочи не должны отвлекать меня от задания, но мне душно в узких коридорах улиц. Детройт, Хэнша, Сингапур мелькают перед глазами одной жёлто-чёрной массой. Смог бы я отличить один от другого, покажи мне кто фотографию спросонья? И поэтому я едва не слепну, когда шаттл забрасывает меня на “Панхею”, проносясь через слои атмосферы в считаные минуты. На секунду я забываю, что вот-вот шмякнусь о покрытый трещинами асфальт взлётной полосы. Широко раскрыв глаза, и убрав с лица визор, я смотрю на синее-синее море, и небо, такое голубое, будто по нему расплескали гуашь. Глазам быстро стало больно, и я поспешно отвёл их от смотрового окошка, озаботившись относительно безопасным приземлением. Выйдя из шаттла, я осмотрелся, вдохнул полной грудью. Лёгочные импланты, позволяющие мне легко дышать любой дрянью от слезоточивого газа до ароматов детройтской канализации, едва слышно зашипели, равномерно распределяя кислород в кровоток. Я несколько разочарованно хмыкнул и снова посмотрел на невероятно голубое небо, почти сразу же зажмурившись от слишком яркого света. - Дженсен, ты там жив? – заскрипел в передатчике почти обеспокоенный голос Причарда. - Я тут, Френсис, - деловито отозвался я, перезаряжая дробовик. Пора было браться за работу. Но теперь, даже зная, что мне предстоит пройти через целый комплекс полный выживших из ума от боли людей, бросающихся на всё подряд, я шёл к станции с улыбкой. Как только мы разберёмся с Мэг насчёт её относительно добровольной помощи массовым убийцам и террористам, я обязательно привезу её посмотреть на это невероятное небо.