Существующее

Пропитанные сладковатой гнилью люди разлагались перед ним и склоняли отяжелевшие головы, которые напекло палящим солнцем, словно те были спелыми арбузами и не могли больше держаться на хрупких шеях. Таким же представал город — развалившейся руиной с выстоявшими кривыми домами, искривлёнными баскетбольными корзинами, грязной водой, в которой утопали втянутые конечности по самые колени и локти, и тогда можно было сбрызнуть тиной и смешанной с бензином грязью в лицо посеревшему от работы в офисе планктону. Ненавистные перекошенные рабы жизни, наделённые талантами и умениями, — каждый из них, он точно знает, закрывается в своём четырёхугольном мирке и попивает тёмное пиво, переключая каналы и откапывая в складках старенького диванчика кольца чипсов и позолоченные ключи от квартиры. Для него не существовало пряности и приторности, — если только навязчивые поцелуи, вспотевшие ладони музыкальных наркоманов во время концерта в полной темноте, когда прожектор издыхает, зажигалки выскальзывают из рук, а фотокамеры разбиваются об измазанные ликёром и потом шершавые стены. Мердок щурился и проклинал белый свет, спектральные краски, невыносимую духоту, выхлопные газы, светофоры, вечно перемигивающиеся раздражающими цветами, и надеялся на кислотные дожди, которые смогли бы очистить от копоти и трухи отдельный кусочек мира. Тогда бы никто не посмел задеть его плечом, громко говорить по телефону, снимать раньше него самых красивых ветреных девушек — тогда бы никто не получил жестяной банкой по макушке, не молился бы всем вымышленным богам, чтобы дитя, рождённое огнём и прахом, не пригрозило кухонным ножом в кармане поношенного пиджака. Накрашенные рты переливались различными оттенками помад и блесков — рты улыбались ярче потухших глаз, рты раскрывались и выдыхали углекислый газ в атмосферу, и ему хотелось задушить миловидную продавщицу цветов, кокетливую брюнетку, рыженькую волейболистку на пляже, блондинистую продавщицу в ларьке, которая не сразу расслышала, какие сигареты он попросил. Мердок ясно себе представлял, как захрустели бы их косточки в его сильных руках, как много власти перелилось бы через край, какими громкими оказались бы стоны, — что в постели, что в подвале, что в радиорубке. Мердок любил бродить по заброшенным переулкам и отпихивать стеклянные бутылки, надоедливых облезлых котов, просящих милостыню бедняг и сектантов. Мердок кидался орехами, бросал апельсиновую кожуру в праздничные букеты и окурки в пластиковые стаканчики с газированными напитками. Иногда так получалось, что он встречался с ним, лавирующим меж осыпающимися зданиями кораблём: взгляды пересекались на перекрёстке, воздух становился спёртым, вскоре вовсе кончался, практически достигал отметки нуля, но в скором времени вновь накапливался, как будто пошёл нескончаемый поток, точно его ударило волной. Выпотрошенный человек с искалеченным прошлым и загноившимся настоящим — вот-вот упадёт в выкопанную яму или попадёт в капкан, когда споткнётся о поставленную подножку. Но его глаза, похожие на омуты, в которых плавали высосанные души и чернели кровавые закаты ярких вспышек, почти вызывали дрожь и могильный холодок мурашек по коже. — Здравствуй, — монотонность граничила с такой же серостью, как синяки под глазами, высунутый язык после недельной вписки, кончики пальцев, испачканные простым карандашом после того, как он пытался записать заметки. Туди принимал роль призрака и прекрасно справлялся со своим новым амплуа, словно это было создано для него, словно его измученное и исхудавшее тело принадлежало эфемерности и неизвестным силам. Туди выглядел лёгким на подъём, словно перо больной птицы, и болезненной куклой, сшитой для раскалённых игл. Впиваться бы в его глазницы, забираться под натянутую кожу, сплетать акварельные вены в единый узел и тянуть на себя, чтобы тот стискивал зубы и держался из последних сил, чтобы не закричать и показаться мимолётным героем, мимо которого пройдёт даже беззубая старуха. — Рот закрой. Не пытайся подлизываться, — и добавлял, усмехаясь: — Если только не хочешь встретиться с моим задом. Туди маячил перед ним часто и, он долго не мог позволить себе признать это, освещал дорогу и пробирался сквозь тернистые пути и непротоптанные тропы — не только дома, не только на сцене, не только в окрашенных надрывающихся болью снах. Туди хватал его за сухие локти и крепко держал за ноющую кисть, тянул за собой, пропуская чередующие ругательства с матом, терпел издевательства и насмешки, протирал ушибленные места заживляющими растворами и улыбался несмело, но ясно, что оставалось бредить закатом порыжевшего солнца и заткнувшейся и подавившейся нависшим туманом луны. Кто из них больше был похож на затухающую, догорающую свечку, Мердок так и не понял, но позволял изредка совершенно случайно цепляться за жёсткие волосы, молчаливо заедал сгоревшую яичницу принесённой рисовой лапшой с ананасами и курицей, брал из его порции меньше кусочков цыплят и скидывал ему отвратительный на вкус редис. Правда, разделять принадлежавшую территорию ему не нравилось, — все места, где он когда-либо побывал, он считал своими, поэтому редко терпел его присутствие в своей комнате, в ванной, в подпольном магазине, в клубе через три улицы и даже толкал со сцены, но тот упрямо стоял на ногах и умудрялся не сбиваться. Мердок никогда не говорил, что ненавидит его, но честно признавался, презирал, что мёртвым он выглядел бы лучше, быть может, меньше проблем связывало бы его по рукам и ногам. Но когда потерявшими чувствительность подушечками пальцев он проводил по контрастно горячей коже Туди, то забывался мимолётно, чуть ли не прожёвывал собственный сухой язык, шумно сглатывал слюну и мечтал проломить ему череп и насыпать туда карамелек, шоколадных конфет и сахарных кубиков. Туди никогда не сгнивал и не поддавался распаду, как окружающие их люди, не зависал, как эта маленькая девочка — эта Нудл. Туди выживал, несмотря на случившиеся с ним беды и продолжал устремляться вперёд, не оборачивался назад, лишь изредка вертел головой и хрустел шеей, припоминал с горьким смешком несчастные случаи и забавные ситуации — «Это мне вонзилась зубами в кулак девчонка из параллельного класса» — «Да, редкостная сука». Ещё в него попадали осколком керамической плитки — прямо под коленной чашечкой; рисовали ему усы трудно смываемыми чернилами, выкрашивали волосы в неестественные цвета и пытались поджечь футболку за этикетку. Мердок взял на заметку и положил испачканную в специях ледяную ладонь поверх его острого плеча: мол, братишка, — хотя мне противно это признавать — не печалься, умрём в следующий день, например, завтра, а сегодня напьёмся до потери сознания и отыграем твою новую песню, редкостный кал, конечно; сыграй мне. Туди приходилось признаваться его собственностью, реже скрывать синяки, играть и жить — с ним.