Птицы

Дженни уже больше не та, что была раньше. Пришла Джейн, появилась совершенно новой – стержнем для ломающегося деревца Дженни. Слишком много упрямых усилий было затрачено, чтобы сломать ее; но зачем? Зачем тогда, Джон Фолл, она была нужна тебе здесь? Ни Джейн, ни Дженни понять не могут. Или боятся признать и дать себе ложную надежду. Но Дженни все еще любит его. И Джейн не хочет ни с кем его делить. Ни с кем и ни за что. Алиса не понимает, что вдруг загоревшейся – резко и невыносимо непонятно изменившейся – Джейн нужно от нее. Она смотрит на нее, вспоминая Дженни, и будто воочию видит, как ствол тонкой березы разбивает надвое. Как промокший от горько-соленой воды ствол внезапно вспыхивает, привлекая вместе с мотыльками огненную девушку. А Джейн знает, что делает; что должна решиться сделать. В один из дней случается то, чего она ждала, ради чего прятала себя и играла с вороной, рискуя заиграться, оступиться и обжечься; Алиса, дикая и резкая, уже достаточно приручена касаниями и взглядами, улыбками и тонкими намеками в блеске глаз. Она не видит ничего подозрительного в том, что замок двери в кинотеатре заклинивает, и выйти сразу не удается; и уж тем более ее не смущает, что тут сейчас и Джейн. Не смущает и то, что она подходит опасливо, но неожиданно близко… Джейн колеблется, глядя на ее губы, но не дает себе задрожать. Они стоят прямо напротив камеры, и видно их прекрасно. Ты же не спишь, Джон?.. Не спи. Посмотри, как легкомысленна твоя верная фанатичка. Посмотри, как просто увлечь мотылька за собой: всего лишь нужно зажечь другой фонарик. «Посмотри, как это просто, – я решаюсь». Они почти одного роста, и ей нетрудно поймать Алису взглядом, коснуться губ, не представляя ничего, кроме стайки птиц, далеких весенних птиц, и замереть с дрожащими ресницами. Потом почти сразу отпрянуть, тревожно, но больше – так нужно – уверенно глядя в болотные омуты. Не испугала ли? – Ты умеешь удивить. – Алиса отводит глаза на миг, но тут же возвращается, точно к магниту. Усмешка неуверенная – нужно решить; решить, не понимая, зачем это происходит. – Ты уйдешь, да? – Джейн изображает, а может, выпускает наружу разочарование. Внезапно осознает, что могла, могла оступиться; что слишком уверенно шла и надеялась, нет, знала, что все пойдет ровно и гладко. Но слишком, слишком много всего в глазах белой вороны, и почему-то там проскальзывает вожделение – слабое, едва царапающее когтистой кошачьей лапкой. Пока слабое. – Куда? – может, за нее решил замок, может, за нее решила ее огненная Элис. Таких тянет к любимому огню всегда. И тут она любит огонь в ней, чужой, полыхающий, искрящийся… На этот раз Алиса подается вперед, и они опускаются на колени, на пыльный пол. Так удобнее. Отпрянув, Алиса жадно смотрит, изучая; не понимает, что в ней горит, что может гореть, что такого яркого в Дженни, в слабой, простой и незамысловатой Дженни, и спотыкается о всполох в зеленеющих глазах. Внутри нее – Джейн, давно уже Джейн, и она …может укусить… …Алиса вздрагивает, шипит. Джейн поднимает голову, щекоча волосами ее кожу. По животу пробегают мурашки, внизу живота – тяжело и жарко, даже странно, слишком странно, слишком быстро и безумно жарко. В одежде жарко, хотя все пуговицы уже расстегнуты, и обнаженную кожу ласкает легкий ветер из их легких и слабый сквозняк. Что-то щелкает и потрескивает в старом проекторе. Они чувствуют себя так, точно только этот звук реален, точно все остальное вокруг – дешевые декорации, и реальны только они вдвоем, выпуклый глаз камеры да человек за ней, не готовый поверить в то, что сотворил с маленькой Дженни. Он хотел театра? Что ж, эта сцена посреди второго акта для него. Не хватало хлопушки… впрочем, уже поздно. «Дубль первый и единственный – я не буду объяснять второй раз, прости, Джон, – камера… мотор! Впрочем, последнее было бы лишним». Она шепчет обрывок фразы одними губами, выдыхает слабый, тонкий ее хвост, как дымное кольцо от огня внутри; Алиса вздрагивает от ее выдоха. Джейн шла слишком быстро и стремительно, и Алиса не успела ее поймать и повернуть назад; а сейчас уже поздно. Ладони и пальцы сквозь густые волосы – ты заботишься о своих волосах, милая Дженни… нет, о них заботилась Дженни, а Джейн использует то, что ей отдали, верно? Ногтем по ключице, пальцем по губам… Ее короткие пряди пачкаются в сизой пыли, стоит запрокинуть голову. По левую руку, на скомканном платье, лежит красный костюм – кровь на сухой бересте. Под спиной прохладно, но тем жарче чужие руки. Сумасшедший, беспокойный стук сердца задает ритм им обеим. Джейн уже не волнует, смотрит ли Джон на них; ее пугает и увлекает новое, совершенно иное и страшно захватывающее состояние, дрожь и жар во всем теле. Кажется, она бы никогда не подумала... сейчас она, кажется, и вовсе не в состоянии думать. Только видеть птиц перед закрытыми глазами; и вздрагивать, и стонать, и дрожать, отвечая ей. Когда Джейн обессиленно оседает на пол, благословенным кажется для ее головы и пыльный грязный пол, ведь он такой холодный. Нет сил подняться. Алиса обнимает ее за плечи, закрывая глаза и дыша все спокойней. Кожа их липкая от пота. Мысли их почти одинаковы и почти пустынны. Но осознание заставляет стряхнуть совсем чужие руки и прогнать птиц из памяти. Джейн поднимает с пола свою одежду, стряхивает с подола пыль. Собственное платье кажется неуютным и тесным для какого-то нового тела. Ей все кажется, что один из шажков босыми ступнями был лишним и вытолкнул ее за точку возврата. И птицы все кружатся перед глазами, и от стаи отбивается, резко крича, белая ворона, и стремится к ней… Джейн сбрасывает ее руку с плеча и вытаскивает из замка гвоздь, чтобы выйти. Она уже точно не станет такой, как раньше. На ее плечах остались невидимые укусы чужого огня, а свой, кажется, угас, вспыхнув чересчур ярко. Теперь ее каждую ночь преследуют птицы и его молчание.