Обратный билет

Мотоцикл остался брошенным в кустах : иногда даже Генриху хотелось тишины и спокойствия, а не монотонного рева мотора - что уж говорить о Йоганне, который не гулял вот так, спокойно и не торопясь, целую вечность? Здесь берег был обрывистый, и волны яростно бились внизу о камни. Генрих остановился на краю, опустив голову, задумчиво глядя вниз. Вид у него был взволнованный; он беспокойно заламывал руки, глядя, как темная вода разбивается о скалы. Он и сам был как это неспокойное море: то робкий и мягкий, то вдруг решительный и мечущийся, непреклонный в своем саморазрушении. В нем все чаще сквозила какая-то обреченность, так часто свойственная чувствительным натурам. Со смертью отца это его состояние задумчивой меланхолии случалось все чаще, Генрих выходил из него только когда виделся с Йоганном, но тот не спешил дарить ему эти встречи, слишком дорого тому давалась их дружба. Шварцкопф закрыл глаза, слушая рокот волн, полностью погрузившись в этот звук, желая не думать - никогда больше не думать, и ему показалось, что он снова тонет, и на этот раз Йоганна не было рядом. - Генрих, идем, - позвал Вайс, испугавшись вдруг, что тот сейчас шагнет вперед. Равнодушный взгляд на секунду скользнул по лицу Йоганна, и молодые люди двинулись дальше. Наконец они добрались до пляжа, на котором часто бывали раньше, когда у Генриха было еще свободное время, чтобы заниматься яхтой и гонками: постепенно увлечения сами собой отошли на второй план, надвигалась война, и она была неотвратима, она уже и сейчас давила, нависнув над головами, будто черная туча, вдруг закрывшая солнце. Йоганн снова посмотрел на Генриха: тот встал у кромки воды, и каждая новая волна старалась лизнуть его ноги, добраться до него, унести в море, которое будто влюбилось в это юное создание и, тихо урча, подползало на брюхе, чтобы в следующий момент совершить прыжок и... Особенно усердная волна все же зацепила ботинки Генриха, тот неохотно отошел, поежившись. - Вот черт, - равнодушно заметил он. Тонкая фигура с опущенными плечами, несомненно, была способна вызвать жалость, но Йоганн смотрел холодно, даже строго, будто укоряя Генриха за его минутную слабость. Он ничего не сказал, молча лег на песок, подложив под голову руки и глядя серыми глазами в бесцветное небо: облака ровной пеленой застилали все до горизонта. Генрих опустился рядом, и они лежали так, не глядя друг на друга, думая каждый о своем. Они давно уже научились общаться без слов. Генрих перебирал пальцами мелкий белый песок, острые холодные песчинки впивались в нежную кожу - это было приятно, Шварцкопф увлекся и в какой-то момент ощутил нечто теплое - руку Йоганна, которую как будто бы случайно погладил тонкими пальцами - просто скользнул по чужому запястью, и тут же убрал. - Мне кажется, будет гроза, - сказал Генрих, глядя в небо. - Она уже началась, - кивнул Йоганн, перекатившись на бок, нависая над Генрихом, глядя в его глаза. - Только мы пока не видим молний. Возможно, она и вовсе не прекращалась. Йоганн на несколько минут замолчал, внимательным взглядом, от которого Генриху захотелось сквозь землю провалиться, рассматривая его лицо. Шварцкопф отвернулся. - Ты очень задумчивый сегодня, -заметил Вайс. - Переживаешь по поводу отъезда в Берлин? Не думаю, что оно того стоит. В любом случае нас ждет славное будущее, Генрих. Почти наверняка будет война с Россией, ведь все понимают, насколько необходимо уничтожить очаг большивизма как можно скорее, пока эта зараза не расползлась по всему миру. Ты же знаешь, что я и сам вскоре планирую перебраться в Берлин, это мой долг как немца. Генрих открыл глаза, улыбаясь через силу, глядя на Йоганна. - Ты прав, ты во всем прав, - прошептал он, почувствовав, как что-то в груди оборвалось. В его глазах стояли слезы, которые он столько времени сдерживал. - Йоганн. Поцелуй меня. Дядя Вилли сделал Генриху идеальный подарок - большее, о чем он только мог мечтать, своего механика. Старший Шварцкопф, конечно, не знал, что скрывается за пристальными взглядами его племянника и почему тот иногда так смотрит на сильные тонкие пальцы Вайса, испачканные в машинном масле или на волевой подбородок, когда тот смеется, чуть запрокинув голову. Генрих никак не хотел признавать, что Йоганн был теперь его подчиненным, говорил, что они друзья, а Йоганна будто больше устраивало положение механика. - Нет, Генрих, давай по-честному! - сказал тогда ему Вайс, когда они сидели вместе в гараже: Йоганн работал, а Генрих наблюдал за ним. - Если будешь стесняться давать мне указания, то я уйду обратно к твоему дяде, так и знай! - Я не могу тебе приказывать - это же глупо, Йоганн! Вайс в ответ равнодушно пожал плечами и продолжил делать свою работу. Генрих посидел пару минут молча, беспокойно ерзая на стуле, все не решаясь произнести то, что так давно настойчивым колокольчиком звенело в его голове. - Тогда поцелуй меня. Генрих был уверен, что это идеальный Йоганн уж точно не сделает, однако, тот отложил инструменты, подошел порывисто к замеревшему Шварцкопфу и, наклонившись, тронул его губы своими. Потом с таким же серьезным видом выпрямился и снова ушел в свой угол, оставив тело Генриха трепетать от этого мимолетного прикосновения - и хорошо, что тот сидел. Вот и сейчас его верный, его идеальный до тошноты Йоганн послушно наклонился, привычно коснулся приоткрытых в ожидании губ своими - жесткими, уверенными. И хотя поцелуи были всегда почти безвинными - простое касание губ, не больше, Генрих каждый раз дрожал, пытаясь скрыть болезненное желание, которого он сам невероятно стыдился. Но сейчас это ему не удалось, потому что в этот раз Йоганн практически лежал на нем, прижимаясь сильным гибким телом. Генрих даже подумал, что он мог бы немного злоупотребить своей властью, он даже представил на миг Йоганна, стоящего перед ним на коленях... Бездушный механизм, который безукоризненно делает свою работу - нет, это было отвратительно! Генрих ненавидел себя в тот момент: свою слабость, свою зависимость - он не мог больше жить среди этого, не мог носить все это в своем сердце, которое рвало на части от возможности быть рядом, но невозможности быть вместе. Поцелуй становится все более соленым, Генрих вдруг всхлипнул, тоненькая ниточка его самообладания лопнула, он попытался оттолкнуть от себя Идеального Йоганна, но тот вдруг удерживал Генриха за затылок, заставил опуститься обратно на песок, навалившись всем телом. Генрих робко поддался, но по мере того, как Йоганн углублял поцелуй, смешивая их дыхание, он отвечал все более увлеченно. Он выгибался под Йоганном, цеплялся пальцами за его спину, запрокидывал голову, подставляя шею под поцелуи: со стороны могло показаться, что они отнюдь не целовались - к счастью, берег был пустынным, и никто не спешил созерцать их чувственный странный танец. Наконец Йоганн оторвался от мягких губ, сел, согнув ноги в коленях. У него даже дыхание не сбилось, в то время как Генрих едва ли не сознание терял, эмоции переполняли его, их было слишком много. Чувство эйфории сменилось растерянностью: скоро Генрих должен был уехать, расстояние разлучит их, возможно, навсегда. Выхода, казалось, не было вовсе. - Что мы будем делать теперь? - обеспокоенно спросил Генрих у Йоганна, который знал ответы на все вопросы. - Все, что скажешь, - Вайс говорил серьезно, но его глаза смеялись - удивительное свойство, которое так нравилось Генриху. - Ты же мой начальник. Генрих засмеялся беззлобно - какой ответ он еще мог ожидать? 1953 год, Латвия. Генрих вышел на берег, ступая босыми ногами по теплому песку. День выдался погожий, и людей на пляже собралось много, а ведь чуть больше, чем десять лет назад здесь никого не было, это было их место, его и Йоганна. Генрих окинул взглядом берег, щурясь на солнце, подставляя лицо под теплый ветер, вдыхая полной грудью свежий морской запах. Здесь мало что изменилось: все то же неспокойное море, сосны, сладко пахнувшие смолой, белый песок, который так приятно было перебирать пальцами. Но что-то ушло безвозвратно, осталось в прошлом, сгорело в огне войны, было вырвано из самого сердца, заставив его истекать кровью, болеть от каждого нового удара; что-то, тщательно похороненное под грудой развалин, что остались от Берлина, засыпано пеплом и навсегда забыто. Сзади на плечо Генриха мягко легла чужая рука. - Генрих, идем, - Йоганн чуть улыбнулся. Шварцкопф кивнул. Иногда он скучал по тому времени, по Германии, которую практически стерли и возродили новую - чистую, стерильную, но раны, которые удалось скрыть за красивыми фасадами, еще кровоточили. Но это все становилось неважным, как только Йоганн оказывался рядом, трогал его вот так за плечо или просто тихо улыбался, глядя в светлые глаза немца. Их нечастые встречи всегда проходили здесь, недалеко от Риги, и каждый раз Генрих надеялся, что Йоганн больше не уедет, останется с ним, но тот всегда брал билеты в оба конца - они виделись каждый раз как последний, а расставались будто на века. Они вышли на скалистый берег, обдуваемый всеми ветрами. Йоганн встал на самом краю; мелкие камешки с гулким стуком покатились из-под ног. Он смотрел на белые барашки волн - как те набегали друг на друга, сталкивались, умирали и рождались вновь; это зрелище завораживало. Генрих, засмотревшись, не сразу заметил, что Йоганн с совершенно безразличным видом, глубоко задумавшись, даже с каким-то ожесточением рвёт небольшую бумажку, и белые хлопья плавно опускаются вниз, на скалы. Генрих поднял с земли один клочок и поднес к лицу, рассматривая. - Александр? Что за Александр?.. - растерянно спросил он, глядя то на Йоганна, то на обрывок билета. Вайс только улыбнулся. - Мне нужно кое-что тебе рассказать.