История одного подзатыльника

— Ты дал мне подзатыльник. — Да. — Джон, ТЫ ДАЛ МНЕ ПОДЗАТЫЛЬНИК! — Да-да, я заметил. — Ты — мне. — Я — тебе. — ТЫ — МНЕ! — Похоже, ты сегодня не выспался — по-другому я не могу объяснить твоё внезапное отупение. Я дал тебе подзатыльник и теперь испытываю адское облегчение. — Вот оно что? Получается так: я уронил вилку, ты мне за это врезал — адски облегчился — и вдобавок назвал тупым. — Получается немного не так. Ты  размахивал вилкой с накрученными на неё спагетти. И не просто спагетти, а спагетти, политыми соусом. Чертов соус капал на стол, чертовы спагетти тряслись как живые, я ждал, что в любую минуту эти масляные червяки разлетятся по нашей кухне… — Червяки не летают — это так, небольшая ремарка. — Ну хорошо, расползутся. А я вчера сделал уборку. Я, а не ты. Как чертова уборщица я бегаю по квартире с тряпкой — я, мать твою, а не ты! — Но… — Подожди! Не перебивай! Я злюсь, и это опасно. Ты готов был проткнуть мне глаз своей чертовой вилкой! А потом уронил эту блядскую вилку, и блядские макаронины разлеглись на чистом линолеуме! — Перестань на меня орать. — Не перестану. Посмотри вокруг — мерзость какая! Считаешь, это не повод тебя остановить, пока ты не смахнул на пол тарелку, не опрокинул соусник, чайник, не рассыпал соль и не разрушил кухню?! И что значит — врезал? Шлепнул слегка. Хотя руки чесались врезать по-настоящему. — Тяжелые, между прочим, руки. В голове до сих пор звенит. — Звенит? И прекрасно. Прекрасно! Надеюсь, что звенеть будет долго — тебе это полезно. К тому же этот звон напомнит тебе, что соблюдать хотя бы элементарные приличия… И что, сильно звенит? — Да. — Черт… Ну прости, немного не рассчитал. Но ты тоже хорош! Неужели без этого дурацкого дирижирования рассказ об утопленнике был бы менее понятен и интересен? Хотя что интересного может быть в утопленнике, тем более во время обеда… Куда ты? — У меня пропал аппетит. И голова разболелась. — Ох… Правда? Черт бы побрал эту вилку! И что я в самом-то деле… Доешь, пожалуйста, а я пока приберусь. — Не хочу. — Тогда чаю выпей. — Не буду. — Эмм… неужели в самом деле так больно? — Естественно. Приложился своей лапищей. — Ты явно мне льстишь, руки у меня совсем небольшие. — Но врезать могут порядочно. Наверняка шишка вскочила. — Не выдумывай. С чего бы ей вдруг вскочить? — В затылке дёргает. — Господи… Дай посмотрю. Вдруг и правда… Наклонись… Никакой шишки, как я и думал. — Джон. — Гм… что? — Ты поцеловал мой затылок. — Ну да, вроде того. — Зачем? — Тебе не угодишь: врезал — плохо, поцеловал — тоже плохо. — Не плохо. Только — зачем? — Что ты пристал?! Зачем да зачем. Надо было. — Зачем? — О боже. Это вышло случайно. Инстинктивно. Так делала мама: я ушибусь, а она приласкает, подует, потом поцелует, и боль проходит. И волосы твои… — Мама, говоришь… А что — волосы? — Пахнут приятно. Шерлок! Похоже, у тебя и в самом деле все прошло — трещишь без умолку. Не хочешь чаю, проваливай. — Ну почему же — хочу. *** — Джон, ты храпел как удавленник. Я всю ночь не сомкнул глаз. — Ты спятил? Я не храплю. Никогда не храпел. И это абсолютно точно. — Точно? Абсолютно? Откуда ты можешь знать? — Проверено. — Ах да! Твои дамы сердца. Твои редкие скучные ночи в их скучных постелях. — Не такие уж они редкие. И не такие скучные. Конечно, тебе этого не понять — ведь в постелях моих, как ты говоришь, дам сердца не водятся маньяки и загадочные злодеи, и там нельзя обнаружить мертвое тело. — Не считая твоего, когда ты наконец умрешь от скуки с одной из своих многочисленных пассий. — О, Шерлок, даже не пытайся меня разозлить. Не получится. Я сегодня добрый. — Не исключено, что все они у тебя глухие. — Почему же, позволь узнать? — Ты ТАК храпишь, что уши закладывает, а дамы твои — ничего, спят под зычные хоралы твоего смешного носа и его смешной искривленной перегородки. Кстати, возможно, они тоже храпят, и еще громче тебя. — Шерлок, уймись. Я, конечно, сегодня добрый, но могу и забыть об этом. — Мне уже страшно. И что ты сделаешь? — Отстань и не нарывайся. — Ты меня запугиваешь или мне показалось? — Я сегодня добрый. Очень добрый. И готов простить тебе даже свой смешной нос. — Так ты согласен, что он смешной? — Да. Смешной нос, смешная перегородка, и храплю я на всю Британию. И мои глухие любовницы тоже храпят. Доволен? — Вполне. — Хотя я и не храплю. — Уверен? — Хм… Чем черт не шутит… Спрошу-ка я завтра крошку Линдси, мы как раз договорились провести вместе вечер и скучную ночь. — Линдси… Линдси… Та самая Линдси с жиденькой челочкой и торчащими бровками? — Шерлок, остановись. Я не желаю слушать… — Успокойся, Джон, она у тебя красавица. И бровки ее так красиво торчат. Как зубные щетки. Прелесть! — Повторяю: я не желаю слушать ничего подобного. И хотя нет никакой Линдси, хотя я ее только что выдумал, не смей оскорблять женщину! — Ну ты и жулик. На пушку решил меня взять? Проверить мою наблюдательность? Очень благородно. И знаешь, Джон, не думаю, что я так уж далек от истины. Не сегодня завтра появится какая-нибудь Линдси, и бровки ее будут… — Замолчи. — И не подумаю. Я не выспался. Я не спал всю ночь, слушая храп, и имею полное право бредить. — Я не храплю! — Храпишь. Как перфоратор. — Что происходит, Шерлок? — И кофе ты сварил отвратительный. Что это за мохнатые хлопья в нем плавают? Что за инфузории туфельки? О, я не узнал — это же сливки. Прокисли и свернулись. Как всегда. — Как всегда? Нет, определенно что-то происходит… Я понимаю, что ты заводишь меня нарочно, но все-таки чувствую, как нарастает бешенство. Может быть, все-таки замолчишь? — С чего бы это? У меня есть рот, есть язык, и я буду говорить все, что захочется. К примеру, твой храп… — Что ж, говори. — Возможно, раньше ты не храпел, допускаю. Ты посапывал мелодично и тонко, всхрапывая лишь иногда, словно молодой горячий скакун. Но ты стареешь, Джон. Твоё тело изнашивается и теряет способность контролировать некоторые процессы. Скоро ты начнешь чавкать, сипеть, издавать в туалете неприличные звуки. — Мать твою, ты охренел?! — Джон, успокойся. Это естественный ход жизни, и никто от этого не застрахован. Недержание, импотенция… — Мне тридцать семь! — Ну и что? Между прочим, выглядишь ты на все сорок. — О… Да мне плевать! Я не собираюсь пускать газы в туалете и… — Куда ты денешься, Джон? Разве предполагал ты, что когда-нибудь будешь храпеть и булькать горлом? — Булькать? Нет, это уже переходит все границы. Чего ты добиваешься, сукин сын? Я хорошо выспался. Настроение было прекрасным. А теперь готов расчленить тебя и скормить собакам. Хотя вряд ли даже самая голодная шавка позарится на такое ядовитое угощение. Отъебись от меня, сделай милость. — И не подумаю. Ты едва не отравил меня прокисшими сливками, а я должен молчать? — Сливки свежие. Кофе замечательный. И омлет ты сожрал за две минуты. Какого дьявола ты творишь?! Испытываешь степень выносливости моих нервов? Не советую. Может быть больно. — Угрозы? Чудесно. Но не много ли ты на себя берешь? Думаешь, такой изящный мужчина, как я, не справится с таким корявым пнем, как ты? Не спеши с выводами — я завалю тебя так быстро, что не успеешь даже заметить. Будешь лежать колодой на полу своей отмытой кухни, мычать и брызгать слюной. Что ты глазами хлопаешь? Вид совершенно кретинский. — Да это же… Это же… — Что? «Это же… Это же…» Ты и сказать ничего не можешь. Столько времени живешь рядом со мной, но так и не научился связно выражать свои мысли. Вот храпеть ты научился. И кряхтеть, усаживаясь в свое драгоценное кресло. Оно скрипит, ты кряхтишь — Вивальди, ре-минор для двух скрипок, гениальное исполнение! Всю жизнь мечтал иметь такого соседа. Такого примитивного болвана, такого… Джон, сколько можно? Когда уже? — Когда — что?! Чего ещё тебе не хватает для полного счастья?! Ты доводишь меня уже полчаса. — Вот именно! Я довожу тебя уже полчаса, а ты — ничего, только орешь и моргаешь. — Ничего — чего, урод ты моральный?! Что я должен сделать?! Взорваться и рассыпаться в прах к полному твоему удовольствию?! — Ты должен мне врезать. По губам. Давно уже. — Что?! — Врезать. По губам. Я же гадости говорю. — Ты…  Ты издеваешься? — Конечно! Я издеваюсь. И ты должен, ты просто обязан врезать мне по губам — очень больно, до крови. Можно даже кулаком, я стерплю. Зато потом… — Ничего не понимаю… Потом? — Потом… как мама… — Как мама? Господи, какая, к чертям, мама?! Тебе точно пора в психушку. — Твоя мама, Джон. Твоя. Ты забыл? Приласкать, подуть и… И все пройдет. Или… начнется, если, конечно, в моей жизни такое возможно, в чем я уже сомневаюсь, потому что ты… — Стоп. Заткнись. Ты сказал мама? Мама?.. О черт… — Джон… — О черт! — Джон. — Чертчертчерт! — Джон. — … — Джон! — … — Джон, ты меня пугаешь. Эй! Скажи хоть слово! — Но этого просто не может быть… — Уф, слава богу! Может, Джон. Кстати, я сам удивлен не меньше тебя. Но если тебе противно… — Боже мой, Шерлок… Это правда? — Да. — И мне это не снится? — Нет. — Мне это снится. Разумеется, снится. Или...? Так, спокойно. — Джон. — Помолчи и дай мне подумать. — Видишь ли, Джон… — Ты идиот. Я живу с идиотом. — Я, между прочим, тоже. — С мальчишкой, который корчит из себя умного человека и крутого детектива. — Что значит — корчит? Я и есть умный человек и крутой детектив. — Это безумие, что я все еще здесь. — Где же еще тебе быть, Джон? — Выдумщик… Какой же ты выдумщик! Чтобы поцеловать, не обязательно пускать в ход кулаки. Твои губы и без этого… — Что — мои губы? — Сейчас узнаешь. — Джон, пока ты не начал… Не волнуйся, ты не храпишь. Я пошутил. И это было ужасно глупо. Но, если рассуждать объективно, в будущем не исключена вероятность… — Заткнись! Дурак ненормальный. Заткнись, или я точно врежу по этим… твоим… чертовым… сумасшедшим… губам… Шерлок…