Не простой смертный

1 — Вы слышали о докторе Хаусе? Твой первый день в качестве интерна в Принстон-Плейсборо, и похоже, что это единственный вопрос, который все жаждут задать. Ты улыбаешься регистратору, заканчивая рукопожатие, посередине которого тебя настиг неизбежный вопрос. — Довольно сложно было не услышать. Она улыбается. — Ну, он легенда, в конце концов, — она вручает тебе папку с дневным расписанием и картой больницы. Сегодня предстоит поцеловать немало задниц, прежде чем они позволят тебе хотя бы помочь неудачникам дойти до бесплатной клиники. — Вы обязательно с ним встретитесь, раньше или позже. Просто постарайтесь сделать это позже. Он ненавидит студентов. Умом ты понимаешь, что бояться просто смешно. Ты же доктор, в конце концов, хорошо обученный рационализму, а эти истории не более чем сказки у лагерного костра о хромающем призраке, чтобы напугать непосвященных. Хотя от ее слов у тебя сводит живот. — Я постараюсь иметь в виду, — говоришь ты, выдавливая из себя улыбку. Нельзя показывать, как сильно волнуешься в свой первый день. Первое впечатление самое важное. — Остерегайтесь лифтов! — кричит она вслед. — Он любит их останавливать между третьим и четвертым этажами! Ты снова учтиво улыбаешься, но как только она отворачивается, высматриваешь кратчайший путь к лестнице. 2 Человек, фотографирующий тебя для бейджика, просто переполнен энтузиазмом. Хотя он, похоже, из того типа людей, которые полны энтузиазмом по любому поводу. Его широкое лицо все время улыбается, пока он возится с настройками камеры, показывая пальцем, что тебе нужно срочно передвинуться вправо, если хочешь, чтобы лицо было в центре фотографии. — Так вы уже слышали о Хаусе, да? Он смеется, когда ты колеблешься перед ответом, разрываясь между правдой и вежливой ложью, которая позволит ему рассказать очередную историю, уже готовую сорваться у него с языка. — Эх вы, студенты. До смерти боитесь этого ублюдка, но половина из вас здесь только из-за него. Он выбирает этот момент для фото, и ты на мгновение слепнешь от вспышки. — Эти истории звучат довольно невероятно, — говоришь ты, пытаясь проморгаться от цветных пятен. — Черт, так их для этого и рассказывают, — фотограф теперь занят компьютером, время от времени посматривая на распечатку с твоим именем, специальностью и личным номером. Позади него оживает принтер и после долгого жужжания наконец выплевывает маленький пластиковый прямоугольник. Он прикрепляет к нему зажим и передает тебе, заговорщицки наклоняясь, когда ты протягиваешь руку. — Хочешь совет, как избегать его? Ему нравится ходить — из-за ноги. Ты услышишь его издалека. Не ошибешься, — он грозно размахивает воображаемой тростью, и ты неосознанно сжимаешься. Он замечает это и улыбается. — Спасибо, — говоришь ты, как ты надеешься, твердо и профессионально, и занимаешь себя прикалыванием бейджика на карман халата. На фото ты выглядишь взволнованным и немного косоглазым, что даже и близко не похоже на спокойную докторскую уверенность, на которую ты надеялся. — Если слышишь, что он приближается, лучше беги! — весело кричит он тебе вслед, его громогласный смех резко обрывает закрывшаяся дверь. 3. Это просто истории, напоминаешь ты себе, но к ланчу все еще боишься, что Хаус выпрыгнет из-за следующего горшка с деревом и поколотит тебя своей тростью. Один из твоих однокурсников рассказывал, что был жертвой такого нападения, но ты всегда считал эту историю стремлением привлечь внимание и стать популярным за счет дурной славы Хауса. Теперь ты не так уверен. Такое чувство, что призрак Хауса прячется в каждом темном углу. В кафетерии многолюдно, и ты борешься с искушением найти какую-нибудь тихую комнатку и там поесть. Но как бы тебе не хотелось отдохнуть от игры в знакомства, ты понимаешь, насколько важно поговорить с как можно большим количеством людей в первый день, так что ты ищешь свободно место за столиком поблизости. — Могу я присоединиться к вам? — спрашиваешь ты женщину в очках с небрежной, но стильной высокой прической, сидящую одну за столиком для двоих. Слишком поздно ты замечаешь стопку заметок и лабораторных распечаток, но вместо ожидаемого отказа получаешь теплую улыбку. — Пожалуйста, — она сдвигает свои вещи, освобождая место для подноса. Ты представляешься, и она представляется в ответ. Рукопожатие у доктора Кэмерон твердое и уверенное. В отличие от других врачей и персонала, которых ты встретил сегодня, она выглядит искренне заинтересованной твоей учебой, задает вопросы о дипломной работе и предполагаемой области изучения. Ее специальность — иммунология, и вы немного разговариваете о ее исследованиях, она также работает со студентами и интернами — такими, как ты. Она считает заботу о пациенте очень личной процедурой, и она рассказывает тебе смешные и грустные истории из жизни бесплатной клиники. Со своим мизерным опытом ты чувствуешь себя немного не в своей тарелке во время разговора, но доброжелательность доктора Кэмерон помогает тебе расслабиться. — Хорошо поговорить о повседневных заботах больницы, — говоришь ты между укусами сэндвича. — Все остальные, кого я сегодня встречал, стремились поговорить лишь о легенде доктора Хауса! — ты смеешься и делаешь глоток содовой. — Охранник даже сказал мне, что до сих пор можно увидеть пятно, где его подстрелили, но один из моих соседей по комнате говорил, что искал его и не нашел. Я уже не знаю, кому верить. Когда ты поднимаешь голову, то с удивлением замечаешь, что доктор Кэмерон застыла на месте. Ее взгляд, прежде такой доброжелательный, заметно потяжелел. — Люди говорят то, о чем не следует, — строго говорит она. Ты неловко молчишь, не зная, что ответить, но в этот момент у нее пищит пейджер. До того, как у тебя появляется шанс извиниться, она собирает вещи и уходит, оставляя тебя в компании с подносом. 4 Угнетенный своей непреднамеренной ошибкой, ты направляешься в лабораторию сдать обязательный тест на ВИЧ. Медсестра, которая накладывает жгут и готовит шприц, должно быть, только вернулась с длинной смены в педиатрическом отделении, разрисованная как Минни Маус и с усталыми глазами, но она улыбается и дружелюбно разговаривает, беря кровь на анализ. Годы практики очевидны: ты едва чувствуешь укол, в отличие от того, когда вы со своим лабораторным партнером впервые попробовали сделать друг другу инъекции физиологического раствора. Она говорит легко и безостановочно, и ты позволяешь себе расслабиться в простой болтовне, наблюдая, как она прикладывает вату к небольшой ранке. — Я удивлена, — говорит она, наклеивая ярлык на пробирку с твоей кровью. — Вы не спрашивали меня о докторе Хаусе. Большинство моих посетителей умоляют рассказать, где спрятаны тела. — Осторожность не помешает, — говоришь ты, коротко пожимая плечами. — Уже попал в неприятное положение с одним доктором, теперь стараюсь избежать повторения. Ты ожидаешь, что она с удовольствием поделится своей страшилкой, но вместо этого она хмурится. — Это только разговоры. Большая часть из них — неправда. Большинство людей, который рассказывают эти истории, никогда его не видели. — А вы? — спрашиваешь ты, заинтригованный ее интонацией и поведением. — Только однажды, — неохотно признается она. — Но это было до того. Он всегда был очень скрытным. Думаю, сейчас он скрытен еще больше. — Каким же он был, Ужас Принстон-Плейсборо? — смеешься ты, потому что ситуация нелепа до безобразия, но когда она поворачивается к тебе, ты успеваешь заметить ее далекий взволнованный взгляд. — Он выглядел очень грустным, — тихо говорит она, кусая губы. — И совсем не страшным. 5 Несмотря на все усилия, к концу дня ты сгораешь от любопытства, любопытства такого рода, что его не удовлетворят второсортные истории и полуправдивые слухи. Тебе нужно увидеть легенду самому, и ты точно знаешь, куда идти. За кафетерием находится открытое кирпичное патио, полузатененное деревьями и с расставленными по всей территории коваными столами и стульями. Во время ланча это место заполнено докторами и членами семей, спустившихся выпить кофе, но в это время здесь абсолютно пусто, лишь бродят длинные тени, ведомые низким осенним солнцем. Ты мягко ступаешь, боясь быть пойманным, и пытаешься выглядеть как обычно. Там. Сквозь тени и деревья, обрамляющие маленький альков в стене, ты видишь его. Ты оглядываешься, но, кажется, твое присутствие осталось незамеченным, так что ты придвигаешься поближе и начинаешь сосредоточенно изучать его лицо. Ты понимаешь, почему все — кроме медсестры из педиатрии — так боятся его. Он действительно страшный. У него суровое напряженное лицо, а волосы кажутся принадлежащими дикарю. И что-то в его глазах завораживает тебя. Глубоко посаженные, они горят, пронизывая тебя. Ты потерялся в этих глазах, заинтригован ими и более чем испуган тем, что они скрывают. — Позвольте угадаю. Вы ищете доктора Хауса. Душа уходит в пятки, ты поворачиваешься, лихорадочно продумывая оправдания. Доктор Уилсон из онкологического отделения сидит на одном из столов — вопрос, как ты мог его не заметить, остается на потом. Он был на одной из лекций, но один на один вы с ним не разговаривали. Его серебристые волосы и белый халат сияют, свет затухающего дня рисует глубокие линии на его лице, которое тоже будто светится, и ты думаешь, что он выглядит моложе своего возраста. Но даже мягкий свет не может спрятать все птичьи лапки на лице, и он смотрит на тебя влажными глазами под кустистыми бровями. Нервничающая часть тебя немного успокаивается под этим взглядом. Поднимаясь, он махает рукой, приглашая пойти с ним. — Пойдемте, — говорит он. — Я вас представлю. Ты не находишь никаких вежливых причин для отказа. Вы идете вместе, ты чувствуешь смущение, что тебя поймали, и неуклюже пытаешься приноровиться к шагу доктора Уилсона, трость в его правой руке вынуждает вас обоих сильно откланяться вправо. Но уже через несколько шагов вы достигаете места назначения, и ты наконец встречаешься с легендарным доктором Грегори Хаусом. Вблизи бронзовый портрет выглядит плоским, в отличие от впечатления, производимого издалека. Но Хаус все равно производит сильное впечатление, глядя сквозь время и металл со своего места на обвитой плющом каменной стене. По сравнению с рельефным портретом табличка под ним выглядит довольно просто, указывая годы пребывания в должности главы диагностического отделения и объявляя укромное патио мемориалом имени Хауса. У тебя нет слов о людях, отливающих из бронзы таких людей как Хаус. — Им действительно стоило бы повесить эту штуку в одном из залов с ТВ, — говорит доктор Уилсон с нежностью. — Он был большим любителем кабельного. Ты киваешь, как будто знал этого человека, как будто его легенда не проникла в самый фундамент этой больницы задолго до того, как ты еще только решил стать доктором. Уже поздно, тебе давно следовало уйти домой, и после приглашения на ланч в необозримом будущем доктор Уилсон показывает, что тебе следует оставить его здесь. Ты желаешь ему всего хорошего и поворачиваешься, чтобы уйти, стук каблуков твоих стильных туфель громким эхом отдается от кирпичных стен. В конце патио ты оборачиваешься, чтобы бросить последний взгляд. Изношенная трость, которую доктор Уилсон носит с собой, слишком высокая для него, но он стоит там и не похоже, что он перекладывает вес на нее, просто складывает руки на рукоятке, похлопывая ее как старого друга. И у тебя странное чувство, что эта вещь - единственное, что поддерживает его в этом мире. Пока ты смотришь, он тянется к бронзовому лицу напротив и проводит рукой по вырезанному подбородку. Это странно интимный жест. Из вежливости ты делаешь вид, что не видишь этого. 0 Если глубокой ночью ты слышишь неровные шаги в коридорах Принстон-Плейнсборо, ты не обращаешь на них внимания. Если ты иногда находишь книги открытыми на странице, относящейся к твоему делу, ты не видишь причин не воспользоваться подсказкой. Если во время обхода пациентов ты замечаешь, что обезболивающие были заменены, ты просто регулируешь количество и идешь дальше, даже не потрудившись записать что-либо в их карту. Если однажды ты замечаешь худощавую фигуру из теней, заглядывающую в окно кабинета доктора Уилсона, ты не решаешься сказать ему об этом. Ты же доктор, в конце концов. Ты не из тех, кто верит в истории о призраках.