Черта

      Явик не подпускает к себе никого. Это – правильно.       Выстраивает вокруг себя стены, отделяющие от этого дурацкого, примитивного цикла, ото всех, в нём живущих, поставив себе целью одно: сделать то, что должен, и погибнуть.       Голос Возмездия замолкнет, допев свою песню, или захлебнётся в свете лучей Жнецов и грохоте выстрелов, заглушённый волной поражения (в последнее Явик, увы, верит больше).       Явик не подпускает к себе никого. Не ближе, чем сам считает нужным. Увы, но, кажется, его мнение и мнения окружающих по этому поводу немного расходятся. Впрочем, его это мало волнует.       Для этой маленькой азари "Лиары" он – предмет изучения. Реальная картина прошлого, которое она так наивно пытается изучить и постичь, называя себя "экспертом по протеанам". Это вызывает у Явика только презрительное "Пф" и кривую усмешку. Хотя наблюдать за тем, как она бесится при общении с ним, довольно-таки забавно (хоть какое-то развлечение помимо убийства жнецовских тварей).       Правда, потом всё время хочется не то, что руки вымыть, но погрузиться в воду целиком, с головой – слишком много слишком ярких эмоций эта самая "эксперт" на него выплёскивает. А ведь вроде биотик, как и все азари (Явик прекрасно помнит, чьими стараниями), вроде и сама приспособлена к подобию, пусть и жалкому, протеанского восприятия, неужели не может поставить примитивнейший блок? Или, на худой конец, просто держать себя в руках?..       Для маленькой наивной азари он – кладезь историй о прошлом, его отражение в этом цикле, последний осколок величайшей Империи, существовавшей пятьдесят тысяч лет назад.       Явик, пусть и раздражается, когда эта девчонка ведёт себя слишком уж настырно, но принимает такой порядок вещей.       Для человека "Джеймса" Явик – предмет явного, пусть и несколько насмешливого интереса. Его эмоции – прямые и простые, примитивные до невозможности, отзываются в самом протеанине тонкой, непонятной струной, но он даже сдерживается от того, чтобы выбросить человека в шлюз.       Даже позволяет ему попытаться научить себя играть в этот его покер, даром, что за подобные вещи в Империи полагалось суровое наказание. Это всё-таки немного лучше, чем в очередной раз тонуть в тумане собственных воспоминаний.       "Джеймс" не испытывает по отношению к Явику никакого восхищения, которое яркими, немного звенящими волнами всегда приходит вместе с любопытством маленькой азари, не испытывает и неприязни, которая густой, тяжёлой взвесью оседает на коже, стоит протеанину столкнуться где-нибудь с женщиной "Эшли Уильямс" (потом всегда приходится подолгу держать руки в воде, хотя он и без того занимается этим большую часть времени).       "Джеймс" относится к Явику абсолютно спокойно, без каких-то особых изысков, и Явика, опять-таки, устраивает такой расклад вещей.       Отношение машины "СУЗИ" его не волнует. Машинам доверять нельзя, их нужно убивать, и уж точно не водить с ними дружбу, чем старательно занимается эта примитивная человеческая женщина, по воле судьбы ставшая его коммандером.       Единственное, кажется, на весь этот никчёмный цикл существо, ставящее его своим отношением в тупик.       Шепард, в отличие от всё той же азари, ни капли не раздражается на его пренебрежительные реплики. Зато злится, и страшно, когда Явик начинает вести себя "абсолютно бесчеловечно".       "Я не человек, коммандер".       "Это ничего не меняет!"       А потом эта странная женщина, принявшая протеанский метод общения на удивление быстро и освоившаяся с ним (как он однажды услышал от азари – благодаря Шифру, полученному от Торианина), протягивает ему руку.       "Ты ошибаешься, дай мне показать".       Шепард приходит к нему снова и снова, поражая своей непробиваемой верой в лучшее, глупыми поступками, основанными на эмоциональных порывах, любовью к миру, который защищает. И почему-то всем этим она делится с ним настолько щедро, что это становится почти привычным.       И когда за его спиной, теряясь в клубах тумана, с тихим шорохом закрывается дверь, а звуки шагов коммандера стихают вдали, Явик, опустив руки в воду, смывая с кожи след эмоций Шепард, ловит себя на том, что уголки губ приподнимаются в подобии на улыбку.       Она снова пыталась убедить его в том, что мир стоит того, чтобы его защищать, что именно это, а не абстрактное уничтожение Жнецов, должно быть главным, и что после войны всегда приходит спокойствие и жизнь. Возрождение, расцвет и рассвет.       Она снова делилась своими воспоминаниями. На удивление тёплыми. И пусть такое неприемлемо на войне, но всё-таки...       Он, кажется, даже немного ей благодарен.       Шепард ставит в тупик своим к нему отношением, однако даже в такой ситуации Явик следит за тем, чтобы она ни на йоту не переступала той черты, которую он для себя провёл. До какого-то момента ему это даже удаётся.       Но в то мгновение, когда утро приветствует его мутной головой – звёзды, сколько же он вчера умудрился выпить?! — и ощущением тёплого тела под боком, Явик понимает, что что-то пошло не так.       Когда, стоит только взгляду зацепиться за чёткие оттиски его собственных клыков на чужой коже, память услужливо разворачивает перед внутренним взором череду ярких, пылающих и абсолютно непотребных образов, Явик зло, чуть ли не отчаянно жмурит малые глаза, недовольно фыркая скорее для того, чтобы Шепард не смогла уловить его... почти-испуг.       Что-то определённо пошло не так.       Однако коммандер ведёт себя так, словно ничего и не было, и Явик, кажется, опять ей благодарен, пусть это и раздражает.       Но так держать её на расстоянии – проще. Потому что он никого не должен подпустить, никому не может позволить преодолеть черту и привязать к себе.       Голос Возмездия должен смолкнуть в тот момент, когда последний Жнец будет повержен или последний солдат этого никчёмного цикла падёт в неравном бою.       Голос Возмездия должен затихнуть, отзвучав набатом, рёвом тысяч и тысяч воинов так и не поверженной Империи.       Голос Возмездия должен исчезнуть, а значит, ничто не должно держать Явика здесь.       Ничто и не держит.       Но в тот момент, когда пылающий красным огнём смертоносный луч его настигает, протеанин ловит себя на том, что умирать, кажется, всё-таки не хочется.       Явно не так.       А потом, когда встаёт поперёк горла крик – Не смей оставлять меня здесь! Я смогу, смогу! Это должен быть я! – а следом за ним приходит блаженная пустота, мелькает мысль о том, что если он сейчас всё-таки умрёт, эта глупая, наивная, на удивление отважная для человека женщина, сумевшая заслужить его уважение, расстроится.       Плакать будет. Наверняка. Как плакала над тем дреллом "Тейном Криосом", убитым на Цитадели, как плакала над саларианцем "Мордином Солусом", над машиной-гетом "Легионом" (конечно, Шепард никому не показывала, но он-то чувствует)...       Реветь будет, определённо.       И почему-то эта мысль абсолютно иррационально заставляет цепляться за жизнь – Подожди, бездна, подожди, поверь, ты ещё сможешь меня забрать, – цепляться отчаянно, впиваясь когтями, зубами... чем угодно.       Заставляет выкарабкаться. Распахнуть глаза, тяжело дыша и чувствуя боль в явно сломанных рёбрах, распахнуть глаза – широко, почти сразу же, впрочем, сощурившись на свет.       В том, что она вернётся, Явик почему-то уверен абсолютно точно. Сделает всё правильно, победит и вернётся.       Распахнуть глаза и жить.       Ещё хотя бы немного.