Искры остывшего пепла

Когда Саша впервые увидела его, где-то внутри на долю секунды ярко вспыхнуло преддверие счастья, в ее запутанных мыслях промелькнуло — герой… Надежда. Будущее… Саша не из тех людей, что способны анализировать ощущения и отдавать отчет в собственных мыслях, просто на мгновение в душе вдруг заискрилось. Поверилось... Впрочем, нет, верилось-то всегда, однако в тот момент вера словно десятикратно увеличилась. Саша даже не могла сказать, каковы они, эти самые герои, ей просто стало понятно — вот такие — уважаемые, статные, сильные, мудрые… Саша не умела описывать людей и по одному взгляду понимать их — у нее просто складывалось внутри неосознанное чувство к тому или иному человеку. Она смотрела полковнику в глаза и не понимала — там, ей казалось, пережиты сотни потерь, пройдены тысячи дорог, прожиты миллионы жизней… Высушены все соки и потушены все искры, и это вызывало у нее отторжение, непонимание, страх. Но, несмотря на это, она чувствовала — вот такой он, герой их жестокого времени, иначе и быть не может. Если не он, то кто? Лениво палило пыльное солнце. Полковник оглядывал новых курсантов своим холодным и проницательным взглядом, списывал со счетов самых безнадежных, делал ставки на уже повзрослевших и повидавших что-то из его собственного пути. И на мгновение уловил любопытный, восторженный взгляд на себе — курсант Браус неотрывно смотрела на него, слегка улыбалась, осторожничала, словно стыдилась чего-то. Ему хотелось спросить — что ты забыла здесь, девочка? Она выглядела в его глазах легкомысленной и глупой, еще не повзрослевшей, далеко не повзрослевшей. Когда на секунду их глаза встретились, Саше показалось, что полковник вмиг прочел все ее мысли и наверняка поставил на ней крест. Его холодный взгляд, напоминающий остывший пепел, направленный прямиком на нее, в самую душу, мгновенно погасил маленький искрящийся огонек внутри, словно сдул его ледяным ветром. Однако некоторые огни не погасить так просто, они берут начало слишком глубоко, и всего лишь-то нужно немного больше веры, чтобы дотлевающее пламя заискрилось и вновь вспыхнуло. В Саше горел именно такой огонек, она медленно проходила испытания жизни, впитывала в себя ее ужасы, но ее глаза продолжали излучать надежды. «Что ты забыла здесь, курсант Браус?» — Ирвин, проходя мимо, с зарождающимся интересом наблюдал за играющей едва ли девушкой и самую малость удивлялся — неужели можно было в таком опасном мире, когда нельзя быть уверенным не то что в завтрашнем дне — в следующем часе, оставаться такой нелепо веселой и глупо верящей? Курсант Браус проделывала странные телодвижения, строя рожицы, когда другие отрабатывали удары и приемы для самозащиты, — Ирвину казалось, что в ней кто-то свыше решил воплотить бесконечного ребенка, собрав потерянное детство вон того зеленоглазого парнишки, поглощаемого ненавистью, вон той талантливой азиатки с надменным взглядом, вон тех уже мужчин в их едва стукнувшие шестнадцать… потерянное детство его самого. А также еще тысячи людей. Когда Саша вступала в Разведывательный отряд, он узнал ее. Заметно было, что блеск ее глаз стерся наполовину, маленький, но яркий огонек внутри нее стал менее палящим и игривым. И не удивительно — вера должна была пошатнуться по пути, эти детские глаза должны были увидеть множество ужасов. Но все же девочка продолжала верить и жить дальше, все еще быть воплощением потерянного детства тысячи людей. — Что ты забыла здесь, рядовой Браус? Россыпь ярких звезд на ночном небе освещала ее худощавую, неказистую фигурку и блестящие, виновато улыбающиеся глаза. Саша испуганно и опасливо хихикала, пятясь назад, надеясь, что он не заметит сворованную еду, небрежно запиханную в тонкую рубашку. — Я… просто… не спалось что-то. Ну, я пойду… Простите, сэр, за беспокойство. Она готова была поспорить — он прекрасно знал, что именно она забыла этой ночью у амбара с едой, но Ирвин смотрел на нее как обычно без интереса, ему совсем не было дела до таких мелочей. Героям ведь нет дела до мелких воришек. Саша ради приличия или, может, по привычке осторожно поплелась прочь, но под гнетом безразличного взгляда ее героя у нее внутри вдруг что-то щелкнуло, захотелось рискнуть, и плевать, если бы… просто плевать на все. Она нарочно сделала так, чтобы из ее чуть распахнутой рубахи вылетели сворованные желтые, подгнивающие, но, непременно, сочно-сладкие яблоки. Они с глухим стуком упали на землю, чуть подняли холодную пыль и прокатились еще немного. Саша, затаив дыхание, перевела взгляд на полковника Ирвина, мужчину, которым, возможно, восхищалась. Она не знала точно, что испытывает к нему, и не считала нужным понимать это. Ей просто захотелось увидеть его реакцию в тот момент, будь то смех, будь злость. Но в его глазах не зажглись огоньки, замерзший пепел не заискрил, Ирвин продолжал быть холодно равнодушным к ней. Саша смотрела с отчаянным ожиданием, вокруг не было ни звука, ни души, а прямо — испепеляюще безразличный взгляд, внутри — стучащее по неясной причине сердце, до жара разливающее по всему организму кровь. Почему-то стало тяжелее дышать, но в целом Саше нравилось это непонятное волнение, ожидание чего-то неизведанного, нового. — Еще раз попадешься — безнаказанной не останешься, а сейчас оставила здесь все, что украла, и спать. — И опустошение. Вихрем снесенные мечты. Однако Саша смотрела ему вслед и нелепо, глупо, безнадежно видела в этом холодном равнодушии нечто прекрасное — он казался ей выше всего на свете, мудрее кого бы то ни было. Другие старшие по званию в подобных ситуациях мерзко улыбались и говорили, что плохих девочек нужно наказывать. Обнажали гнилые неровные зубы, целовали обветренными потрескавшимися губами, зажимали рот потной ладонью… Ровесники-мальчишки медленно вырастали из верных друзей, становились юношами с разыгравшимися гормонами и с каждым днем все больше походили на таких же противных мужиков. А полковник был выше всего этого… Саша по ночам впивалась ногтями в подушку, сдавливая рвущийся крик изнутри, поджимала ноги, надеясь, что ее герой, что выше всех остальных, когда-нибудь обратит на нее внимание. Ей снилось яркое, ослепляющее и теплое солнце, безмятежность, легкость, большие ладони Ирвина, гладящие ее по голове. От этого покалывало в кончиках пальцев и становилось тяжелее дышать, но вместе с тем ощущалась мягкость, легкость, счастье. А затем, наутро, Саша несколько минут потерянно лежала в кровати, разочарованная, что это всего лишь сон. Однако вместе с тем она была счастлива, словно это действительно происходило когда-то. Или произойдет. После отбоя она часто прибегала к тому амбару и, почти не чувствуя голода, воровала немного, а затем отчаянно ждала его в ночном холоде. Шли секунды, минуты, вечность — его не было, и Саша заедала горе подгнивающими, солеными от слез яблоками. Полковник наблюдал за ней из окна, шепотом спрашивая: — Когда ты уже сдашься, рядовой Браус? Когда-нибудь дети вырастают, когда-нибудь надежды рушатся — он знал это и лишь спрашивал: когда? Саша мечтала, что когда-нибудь он ее похвалит, — старалась изо всех сил, оттачивала навыки, подтягивалась, когда он проходил мимо и бросал на нее свой безжизненный взгляд. Он изредка все же наблюдал за ней, но так, чтобы она этого не замечала. — …у нас сейчас большие проблемы с провиантом, сэр, — отчитывался старшина, усердно выполняющий свою работу. Ирвин, после знойного солнца не сразу привыкнув к подвальной темноте, несколько секунд постоял, переваривая особо не интересовавшие его сведения, и направился вглубь сырого подвала. — Но мы наконец нашли виновницу, и в скором времени ожидается улучшение состояния… Он равнодушно слушал отчет, параллельно рассматривая заржавевшие решетки. Слышались какие-то крики или смешки, отдающиеся непонятным эхом, но по мере продвижения вглубь становящиеся громче, и вскоре можно было разобрать речи. — Что здесь творится? — Ирвин чуть нахмурился, подойдя ближе к говорившим. Это были два молоденьких сержанта. Они окружили Сашу Браус — один держал ее, заткнув рот ладонью, другой раздевал. Услышав полковника, они растерялись и тут же отпрянули, испуганно хлопая глазами. Саша со всхлипом глотнула воздуха и тут же без сил упала на землю — ее успели покалечить перед этим, а затем насильно подняли. Она с усердием приподнялась на локтях и постаралась взглянуть на полковника, ее глаза заблестели, стоило увидеть своего героя, своего в этот раз спасителя. — Эта воровка… Из-за нее… все… — несвязно начали бормотать что-то сержанты, перебегая глазами туда-сюда. — Да, это та самая виновница… У нас огромная нехватка провианта именно из-за нее, — вдруг вступился старшина, несколько робко, но заметно возмущенно. В его голосе слышалось большое недовольство и презрение к рядовому Браус. Ирвин оглядел ее костлявую, грязную и побитую фигуру, Саша смотрела на него с отчаянным ожиданием и волнением, однако вместе с тем виновато и стыдливо. — Я сам с ней разберусь, оставьте нас, — сказал он остальным. Они переглянулись и поспешили удалиться, отдав честь. Саша из-за недавних слез неровно дышала, и стоило ей услышать это, как она вздохнула очень нервно, ее руки дрогнули, сердце заколотилось. Она посмотрела на него вопросительно, с огромным волнением. Ей всегда хотелось, чтобы полковник Ирвин хоть немного обратил на нее свое внимание, чтобы просто заметил. Но даже если хотелось этого невыносимо, она знала, что будет мало… Когда другие старшие распускали свои руки, Саша жмурилась изо всех сил и пыталась представлять его… И сейчас она почти готова была к тому, что «наказывать» ее будет именно он. Да что там, она даже желала этого в укромном уголке своей покалеченной души. Но… — Ты знаешь, что даже мелкие проступки имеют, как правило, очень серьезные последствия? — начал он поучительным тоном, и Саше внутри стало ужасно холодно — он обращался с ней как с маленькой девочкой и никогда не видел в ней девушку, он отчитывал ее как провинившегося ребенка, и от этой мысли ей вмиг стало очень тоскливо. Она медленно начала опускаться на холодную землю. — Я давно знаю, что ты подворовываешь, но закрываю на это глаза, и, наверное, зря. Тебе кажется, что это совсем немного, но ты обделяешь других, понимаешь или нет? А чем ты заслужила бОльшую порцию? Ты считаешь себя лучше других? — А вы… — Саша впилась ногтями в грязную сырую землю, — вы считаете меня ребенком? Тишина. Секунды, минуты, вечность. Могильный холод и мерзкая сырость. — Да, — он ответил твердо и серьезно, и Саше захотелось взвыть от несправедливости. — И всегда буду. Оставь уже эти тщетные попытки, не губи свою молодость. Она почувствовала что-то сродни ненависти, разочарованию, ей казалось, что из-за такого пустяка, как разница в возрасте, который, однако, ей никогда не одолеть, он воздвиг стену и никогда ее не сломает. Так и было. Он не отрицал, что заинтересовался ей в какой-то момент, ведь изначально сразу же поставил крест на такой глупой, наивной девочке. Таким не место в их мире. Но она зашла уже очень далеко, и огонек внутри нее все еще горел, она оставалась почти такой же, верящей девочкой с огромными надеждами в глазах. И ему, возможно, хотелось, чтобы она умерла бесконечным ребенком со светом внутри, чем сломавшейся. Он не представлял ее повзрослевшей совсем. А если бы позволил себе быть с ней менее строгим и холодным, то сам же и нагнал бы ее взросление. — О какой молодости вы говорите? — вдруг спросила она тихо-тихо. Ее голова все так же лежала на земле, а грязные волосы неопрятно закрывали глаза. — Я могу умереть через несколько дней или даже часов, что мне губить? Внезапно ему стало не по себе. И Ирвин вдруг точно осознал, почему так не хотел сближаться с ней — он подсознательно чувствовал, что если не воздвигнет стену между ними, то сам же и разрушит все ее надежды, развеет наивные, детские, но яркие и красочные мечты, сломает ее. Ему хотелось, чтобы она умерла быстрее, но со светом внутри, бесконечным ребенком. Этого хотелось больше, чем, непременно, собственноручно гасить ее искристый огонек и превращать вот в такую сломленную, потерянную едва ли женщину. Впервые за много лет Ирвин вдруг ощутил, что внутри у него не так холодно, как обычно. Он почувствовал толику вины и жалости, ощутил, что поступает, возможно, неправильно. Он присел на корточки и дотронулся до ее головы, и по ее телу тут же пробежала волна мурашек. Его ладонь была теплой, большой и сильной, она гладила Сашу по волосам, и у нее начали выступать слезы. Она ничего не понимала, но ощущала что-то важное, словно почти все внезапно перевернулось. Вскоре полковника вызвали, и он без слов удалился, а Саша продолжила лежать на грязной земле, обдумывая то, что сказала, — уж очень смело она вела себя... Из-за нахлынувших эмоций не сумела удержать рвущийся из души крик и разговаривала со старшим совсем непочтительно. Можно даже сказать, что укорила его, а это переходит уже все границы. На следующий день она, более-менее пришедшая в порядок, растерянно подошла к нему и извинилась за то, что сказала. Виновато опустив голову и пряча взгляд, пробубнила, что не имела права так неуважительно обращаться к старшему, а затем быстро убежала прочь. Он ничего не ответил, она не видела даже выражения его лица, когда извинялась. С провиантом проблемы уменьшились, у маленькой воришки больше не было никакого желания подворовывать. Дни стали серее, все, что приносило радость, наскучило, аппетита не было совсем. Криста взволнованно спрашивала, все ли нормально. Жан подшучивал, чего это обжоре еда вдруг не мила стала. Конни как-то выпалил, что Саша просто повзрослела… Наверное. Наверное, вот такое оно — взросление… Саша чувствовала, что все уже не так, что она сама уже не такая, и в какой-то момент от этого стало неуютно. Откуда-то из недр души донеслась тоска по веселым временам, когда ей нравилось дурачиться. Ее детская натура давала знать о себе, а тлеющий уголек пустил слабую искорку. Саша как-то прогуливалась после отбоя к амбару с едой, ей захотелось испытать то самое ощущение веселого страха, когда можешь попасться, но можешь и получить сочное яблоко. Даже не в самом яблоке дело — нарушение правил словно подпитывало ее, приносило радость, заставляло чувствовать себя живой. Саша неспешно шла, пытаясь вновь ощутить что-то подобное, и вдруг увидела его. Ирвин стоял, прижавшись к стене амбара со скрещенными на груди руками и закрыв глаза. Когда до его слуха в ночной тиши донеслись Сашины медленные шаги, он открыл глаза и посмотрел на нее. И Саша почувствовала, что внутри нее мгновенно что-то вспыхнуло. Как зачарованная, она неотрывно смотрела на него, в глазах проступили слезы, и ноги сами понесли ее вперед. Она не знала, что спрашивать и что думать. Подбежав к нему, просто молча смотрела. Внутри царил хаос, она ничего не понимала — ни себя, ни его, ни того, что творилось с ними. — Я знал, что ты придешь когда-нибудь. Ирвин заправил выбившуюся прядку ее волос за ухо, и Саша, закрыв глаза, прижалась щекой к его ладони, словно заплутавшая собака, наконец-то нашедшая своего хозяина. — Потому что я неисправимый ребенок? — улыбнулась она горько-счастливо, опустив голову и совсем не женственно утерев слезинку с щеки. — Да. И всегда им будешь, — он легонько улыбнулся в ответ и прижал ее к себе. Это казалось таким неправильным, но… его впервые за долгое время охватило странное ощущение веселого страха, захотелось рискнуть и плевать, если бы… просто плевать на все. Впервые за долгое время он почувствовал себя живым. Саша всегда будет неисправимым ребенком. В ее душе всегда будет гореть искристый огонек, способный растопить ледяное сердце так, что даже остывший пепел вновь вспыхнет.