Фотография

Каждый раз, когда приближалось время очередного рецидива, Волк становился тих и хмур и старался реже попадаться на глаза состайникам. Чаще всего, если дело обстояло не зимой, он уходил на крышу. Туда Волк отправился и на этот раз, вылезши через чердачный люк, который, по счастью, снова забыли закрыть. Вдохнув прохладный вечерний воздух полной грудью, Волк медленно дошел до самой дальней, полуразрушенной трубы, осторожно примостился на одном из ящиков, им же когда-то и приволоченный, и постарался устроиться с наибольшим комфортом. Спину тянуло, но пока не критично, поэтому Волк с удовольствием отвлекся на разглядывание предзакатного неба. Постепенно погрузившись в свои мысли и частично выпав из реальности, он и не заметил, как задремал. Сон Волка всегда отличался необычайной чуткостью, а такой некрепкий, граничащий с глубокой задумчивостью, и подавно. Так что, услышав шум чьих-то шагов, Волк резко вскинулся и тут же сдавлено ойкнул, с силой закусив губу, чтобы не взвыть от боли и не выдать себя. Однако, похоже, ночь была слишком тихая, и пришедший услышал Волка, потому что уверенно двинулся в его сторону, ступая размеренно и тяжело. На самом деле Волку никого не хотелось видеть, тем более в таком неприглядном состоянии. Но и перспектива остаться одному тоже не радовала. Чтобы спуститься, ему нужна была помощь. Или тот, кто согласится эту помощь привести. — Ты что тут делаешь? — Волк взглянул на подошедшего, мгновенно узнав в нем Черного. — А ты? — ответил тот вопросом на вопрос. Волк промолчал, попытавшись хоть как-то пошевелиться, но ног он не чувствовал совсем, а любая попытка сделать что-нибудь руками заканчивалась новой болезненной вспышкой. — Что, как обычно? Ушел страдать подальше от посторонних глаз? — Ну, как видишь, — проворчал Волк, внезапно добавив. — Ты, конечно, молодец, Черный. Это по твоей милости меня теперь клинит хуже обычного. Он имел в виду их нечаянную драку, с момента которой прошло уже достаточно лет; после нее он надолго поселился в Могильнике и еле-еле снова встал на ноги. — Ты сам нарвался, — Черный в чем-то оказался прав, но на самом деле оба были хороши. Очевидно, решив, что бросать Волка на крыше полупарализованным — не дело, Черный с максимальной осторожностью поднял его на руки, хотя и не мог не заметить перекошенное страдальческой гримасой лицо, и понес к лестнице, ведущей на чердак. — Эй, куда? Положи на место! Мне больно! — Волк вцепился в плечи Черного и попытался освободиться. — Расслабься и получай удовольствие, — мрачно отозвался Черный, прижав Волка к себе крепче и блокируя его жалкие попытки избавиться от такой помощи. — Очень уж сомнительное это удовольствие, — фыркнул он в ответ, но притих. — Тогда думай о том, что в Могильнике тебя уложат на жесткую койку, накормят обезболивающим, поставят капельницу, и тогда будет тебе счастье. — Не вариант вообще, — Волк поморщился, представив, что все это его действительно ждет. От отвращения даже передернул плечами, о чем сразу же пожалел — боль прошлась вдоль позвоночника и застряла где-то в районе поясницы. — А тут вообще без вариантов, — передразнив интонации, Черный невесело усмехнулся, держа теперь Волка одной рукой, а второй помогая себе спускаться с лестницы на пролет третьего. Волк предусмотрительно молчал, не шевелился и держался за шею Черного, чтобы, в случае чего, он мог подстраховать их. — Черный? — позвал Волк, когда они благополучно преодолели все лестницы, а до Могильника оставалось три коридора. — Что? — Какого черта ты на крыше забыл? — Волку не давал покоя этот вопрос с той самой минуты, как он увидел, кто к нему подошел. — Не твое дело, — Черный явно не был настроен на откровения, но когда подобное останавливало Волка? Он мог даже Сфинкса разговорить, хотя такой фокус и Табаки был не всегда под силу. — Почему не мое? Мы же вроде как друзья, — Волк, до этого рассматривавший стены, мимо которых они проходили, поднял на Черного внимательный взгляд. — Вроде как. Тот только хмыкнул, покачав головой, и до самого Могильника больше не проронил ни слова. Там он сдал Волка Паукам, вкратце обрисовав ситуацию, и ушел. Волк не любил возвращения из Могильника еще и потому, что некоторое время после его мучила бессонница. Привыкнув к тишине и выключенному свету, Волк потом очень тяжело засыпал в прокуренной комнате, где постоянно горел торшер и не замолкало радио, да и состайники полуночничали, громко разговаривая, гремя банками-склянками, споря и регулярно забывая о том, что, кроме них, неспящих, есть еще кто-то. Вот и в этот раз провалявшись пару часов в тщетных попытках задремать, Волк поднялся, торопливо оделся, взял фонарик и пошел гулять по ночным коридорам Дома. У него даже оставался шанс прикорнуть на перекресточном диване. Но, пока в сон еще не клонило, Волк решил просто побродить. Фонарик он не включал, памятуя о том, что прежде нужно дать глазам привыкнуть к мраку, иначе свет выдаст с потрохами и вместе с тем скроет во тьме возможных недоброжелателей. Миновав Перекресток, он уже собирался спуститься на первый этаж, как вдруг где-то в глубине коридора услышал возню и едва различимую ругань. Повернув назад и стараясь передвигаться как можно тише, Волк двинулся на звук. Глухие удары сменялись шипением и всхлипами. Поняв, что дело — дрянь, Волк резко включил фонарик. Бледно-желтый луч выхватил из тьмы три испуганные рожи и отскочил бликами от ножей и бритв. — Че за хуйня? А ну съебли нахер отсюда, крысиные ублюдки! — рявкнул Волк. Силы были не равные, но то ли Крысы оказались слишком трусливыми, то ли, наоборот, умными, однако, как бы там оно ни выходило, убегали они быстро, оставив несостоявшуюся жертву и, к удивлению, утащив с собой вырубленного ранее товарища. Волк подошел поближе, осветив снизу вверх потрепанного Черного, который умудрялся выглядеть невероятно круто даже с фингалом под глазом, расквашенным носом, разбитыми губами и рассеченным предплечьем. — Ты что тут делаешь? — спросил он, окинув Волка подозрительным взглядом. — А ты? — Волк усмехнулся, прищурившись. Сопроводив Черного до учительского туалета, промыв и перевязав особенно внушительный порез обрывком своей рубашки, Волк достал из заднего кармана джинсов пачку сигарет, выбил одну и закурил. — Услуга за услугу, — сообщил он, выдыхая дым в потолок. — А говорил, что мы друзья, — Черный усмехнулся, вытаскивая из предложенной пачки сигарету и тоже прикуривая. — Долг платежом красен. Даже у друзей, — Волк пожал плечами, осмотрелся и опустился на корточки, облокотившись о стену. Черный подпирал боком подоконник, задумчиво глядя в ночное небо. Следующие несколько минут прошли в молчании. — Я пойду, — докурив, он бросил бычок под ноги и затоптал. — Куда? — удивился Волк, туша окурок о кафель и выкидывая в стоявшую под раковиной урну. — К себе в стаю. — Тебя пытались убить. У тебя больше нет стаи, — отозвался Волк, поднимаясь и выпрямляясь с довольным полустоном. — И что мне делать? — Черный не выглядел таким уж озабоченным своей дальнейшей участью. Он вообще никак не выглядел. И Волку иногда казалось, что своей отстраненностью и флегматичностью он вполне может спорить со Слепым. — Пойдем со мной, — предложил Волк. — Ты совсем больной? — Черный для наглядности покрутил пальцем у виска. — А что? — удивился Волк, пожимая плечами. — У нас тебя хотя бы не убьют. — Ага. Все будут просто в восторге от того, что к ним в гости заглянул старый мучитель, — представив лица обитателей четвертой, Черный поморщился. — Белобрысый, ты дурак. Волк расплылся в насмешливой улыбке и получил в ответ лаконичное: — От дурака слышу. До спальни с меловой четверкой на двери они дошли с боем, но все-таки дошли. Черный пытался возмущаться и протестовать, только Волк был убедителен и, хотя выглядел на фоне Черного щепкой, уверенно тащил его за собой. Однако стоило Волку потянуться к ручке, Черный тут же перехватил его за запястье. — Не упирайся, — Волк посмотрел на него немного устало и покачал головой. — Что я им скажу? — Черный предпринял очередную попытку отговорить его от такой дурацкой затеи. — Кому? — не понял Волк. — Слепому и Сфинксу. — Ничего. Говорить буду я, — усмехнувшись, попытался ободрить он. — Точно? — Конечно. Мы же друзья, — Волк кивнул, с грохотом распахивая дверь и вваливаясь внутрь. Если нужно преподнести стае какую-то новость, то делать это лучше очень громко, быстро и в лоб. Чтобы сначала никто ничего не понял, а потом уже не смог отвертеться. По крайней мере, так дела обстояли в четвертой. Стоило быть до безумия наглым, чтобы оказаться услышанным. Либо оставаться робким, вежливым и скромным и вообще ни о чем не говорить. Третьего не дано. Точнее, в третью категорию попадал Слепой, но это, по мнению Волка, было не так уж и важно. Он же, конечно, причислял себя к первым, поэтому, как обычно, оказался внезапен. — Детки, знакомьтесь, это мой друг — Черный. И теперь он будет жить с нами. Своим громогласным заявлением он поднял разом всех состайников, которые только-только разбрелись по кроватям и вознамерились поспать. — Ты в своем уме? — поинтересовался Сфинкс, опасно прищурившись. — А то, — Волк кивнул, обезоруживающе улыбнувшись. — Но… — подал голос Горбач. — На самом деле от него больше пользы, чем кажется на первый взгляд, — заверил Волк. — Например? — Табаки отошел от удивления и теперь готов был вступить с Волком в полемику относительно полезности Черного. — Да что мы, не придумаем, что ли? Обещаю, он не будет шуметь. — Еще чего не хватало. Для этого у нас есть ты. И Табаки, — проворчал Сфинкс. Табаки возмутился такому положению вещей. И на некоторое время в стае случилась полная неразбериха: шум, галдеж и локальный апокалипсис с киданием подушек и трагическим завыванием «униженного и оскорбленного». — Ну так? — Волк многозначительно посмотрел на Сфинкса, когда концерт подошел к концу. — Что? — были бы у Сфинкса брови, он бы их приподнял в деланном недоумении. — Черный остается? — Спроси у Слепого, — Сфинкс и рад был отказать, но Волку никогда не мог, поэтому переложил обязанность делать выбор на Слепого. — Слепой? — Волк глянул на него, тихо сидящего на подоконнике, и многообещающе оскалился. — Делай как знаешь, — Слепому действительно было без разницы, однако, немного помолчав, он все-таки добавил. — Только вся ответственность за его косяки автоматически ложится на тебя. — Заметано, — согласился Волк, повернулся к Черному и задорно ему подмигнул. Позже, когда стая наконец закончила обсуждение новоприбывшего и вновь разбрелась по кроватям, чтобы поймать ускользающий сон, Волк потащил Черного в умывальную, желая осмотреть его получше и обработать повреждения по-нормальному. — Ну вот, а ты переживал, — заметил Волк, завязывая узелок на бинте. — А мои вещи? — вкрадчиво поинтересовался Черный. — Сходить с тобой? — Ага. Тоже мне телохранитель нашелся, — он только фыркнул, мотнув головой. — Уйдут на завтрак, тогда и заберу. — Думаешь, до завтрака они не распотрошат твои сумки? Не помнишь, разве, как Сиамцев гнал? — Думаю, они ждут, что придет кто-нибудь из воспитателей разбираться. — Я похож на стукача? Черный не ответил, а Волк больше ничего не стал говорить. Закончив с обрабатыванием мелких и не очень ссадин, синяков и порезов, он убрал аптечку на место, собрал и выкинул мусор, а потом, так и не решив, хочется ему спать или нет, уселся на край раковины, ссутулившись, и, чтобы отвлечься от собственных не особо радостных мыслей, закурил. Черный подпер плечом стену, долго собирался с духом, а потом все-таки решил сказать. — Волк? — М? — Я скучал по тебе, — Черный проговорил это так просто, будто речь шла вовсе не о его отношении к Волку, а о погоде или о безвкусных морковных котлетах, поданных на обед, хотя на самом деле признание далось ему с неимоверным трудом. — Какие откровения, надо же, — без особого энтузиазма отозвался Волк, выдыхая дым через нос. — И в тот раз тоже. Когда ты вернулся, радости моей не было предела, — тихо добавил Черный. — О да, ты так обрадовался, что разговаривал со мной через третье лицо, едва ли не приказным тоном велев называть тебя Спортсменом, и выгнал в соседнюю спальню, сообщив, что дохляки, шляющиеся по Могильникам, тебе в стае не нужны, — Волк криво улыбнулся, глубоко затягиваясь и закрывая глаза. Черному нечего было возразить, поэтому он предпочел промолчать. Скурив еще пару сигарет, Волк все-таки продолжил. — Знаешь что? Когда я только увидел Кузнечика, сразу о тебе вспомнил. Хотя, в отличие от тебя, он был таким трогательным. И казался милым. А еще малек ведь. Малькам всегда интересно сказки рассказывать. Они так восторженно их слушают. — А сейчас? — Черный взял у Волка из пачки сигарету, прикурил, и опустился на пол рядом с раковиной, оперевшись о ее край затылком. — А сейчас не очень, — просто ответил Волк, рассматривая трещины на кафеле под ногами. — Не очень слушает или не очень милый? — Да и то, и другое. Правда, на тебя стал еще больше похож. Или это ты на него? Вы бы могли подружиться. — Не могли бы, — довольно резко оборвал его Черный, и Волк согласно кивнул, понимая, что, в принципе, он прав. — Ладно, пойдем спать. Нам еще предстоит выносить твое барахло из Крысятника. Волк выкинул окурок, а вслед за ним полетела и пустая пачка, зажигалка перекочевала в карман. Не дожидаясь ответа Черного, он направился к выходу из умывальной, ловя себя на мысли, что действительно очень устал. Наутро, спровадив состайников в столовую и дождавшись, когда свалят Крысы, они с Черным забрались во вторую. Волк искренне радовался, что не так давно — как чувствовал! — выменял у Стервятника новую отмычку на пару необычных ключей, и теперь не придется стоять под дверью Крысятника в ожидании чуда. Там Волк еще ни разу не появлялся, поэтому первым делом с интересом все осмотрел, отметив, что хоть хлама было не в пример меньше, чем в четвертой, он в большинстве своем валялся на полу, что весьма затрудняло передвижение по комнате и вынуждало постоянно отвлекаться. Черный, явно привыкший к такому положению вещей, без происшествий добрался до своей кровати, тут же нырнув под нее, чтобы проверить все тайники. Как он и предполагал, никто их не тронул. Очевидно, Крысы все еще ждали, что нагрянут воспитатели, а то и сам директор, поэтому не стали громить спальное место сверженного вожака. Закончив с осмотром спальни, Волк присоединился к Черному, старательно выгребавшему из-под кровати свое добро, то скидывая его поверх одеяла, то раскладывая вокруг в каком-то одному ему понятном порядке. Рядом стояли выуженные откуда-то коробки. — Ты до сих пор хранишь ее? — Волк ткнул пальцем в потрепанный томик сказок Андерсена, на полустертой обложке которого еще угадывались очертания Русалочки. — Ну да. Хорошая же, — Черный пожал плечами и убрал книгу на дно пустой коробки. Говорить о том, что время от времени перечитывает любимую сказку Волка, он не стал. — Сколько их у тебя тут, — тот, заглянув в другую коробку и оценив количество книг, уважительно присвистнул, а потом перевел взгляд на стопку папок, выбрал одну наугад и заглянул внутрь. — Ого, фотографии! Серьезно? Ты их все еще собираешь, что ли? Волк тут же примостился на свободном от вещей углу кровати, вынул снимки, стащил сдерживающую резинку и принялся перебирать, рассматривая и невольно улыбаясь. — А вот она, та, за которую… Он не договорил, подняв на Черного взгляд, но у того на лице не отразилось ни единой эмоции. На мятой фотографии с замусоленными краями был запечатлен Волк, сидящий на кровати с невероятно пафосным выражением лица, а Пышка, вроде как спрятавшись за спиной, в последний момент умудрился подставить ему ну очень ветвистые «рожки», чем, собственно, испортил фотографию и вызвал негодования Волка, который потребовал, чтобы горе-фотограф выкинул снимок, а Черный так этого и не сделал. Ни в тот раз, закончившийся неудачной дракой, после которой Волку пришлось полгода провести в Могильнике, ни потом. — Потрепанная, — заметил Волк, саркастично улыбаясь. — Что ты с ней делал? Под подушкой прятал и долгими зимними вечерами развлекал себя… кхм… приятными воспоминаниями? — Иди к черту, — беззлобно огрызнулся Черный. Не признаваться же в самом деле, что примерно этим он и занимался. Оставшееся время, потраченное на сборы, они оба провели в молчании. Все вещи Черного уместились в пару коробок и спортивную сумку, да и то это были в основном книги, принадлежности для фотоаппарата и сопутствующее вроде плакатов, фотокарточек и некоторых вырезок из газет. Черный никогда не занимался коллекционированием, бесполезного мусора у него было не отыскать, зато в достатке имелось всяких памятных мелочей. Таких, как эта злополучная фотография. Волк подобного категорически не понимал — сам он с легкостью выкидывал все, в чем больше не было толка. Этот же принцип касался и чувств, и людей. Время прошло, и он больше не злился на Черного, отказавшегося избавиться от глупого, но серьезно подорвавшего авторитет маленького вожака снимка. Хотя последствия до сих пор очень неприятно напоминали о себе. — Ну вот и все, — Волк, запнув коробку с «воспоминаниями» под новую кровать Черного, уселся на пол и вытер лоб тыльной стороной ладони. — Теперь, если у меня сведет спину, ты снова будешь в этом виноват. И на руках понесешь в Могильник. — Тебе так понравилось? — Черный пристроился рядом, вытягивая ноги. — Всяко приятнее, чем… — Волк оборвал сам себя на полумысли, тут же восторженно сообщив. — Точно! Назначаю тебя моим личным таскальщиком. Когда мне поплохеет, будешь водить меня в душ и кормить с рук. А когда сделается совсем тяжко, станешь в лазарет носить. — Ты не оборзел ли часом? — Черный изобразил невероятное удивление. — Вообще ни разу. Я, во-первых, тебе жизнь спас, во-вторых, пристроил, в-тр… — Угу, в серпентарий, где меня все ненавидят… — перебил Черный. — Я люблю, — вклинился Волк со своим комментарием. — …и готовы голову оторвать за… — Черный сморгнул, уставившись на Волка, как на сумасшедшего, когда до него дошел смысл сказанного. — Что? — Говорю, будем с тобой вместе книжки читать, — Волк тихо хмыкнул, тряхнув головой и вальяжно откинувшись на бортик кровати. — Поможешь мне продвигать любовь к чтению в массы. А то у нас как-то убого. Хорошо было раньше. Хоть поговорить с кем можно было о прочитанном. А теперь совсем беда. Горбач-то читает, Слепой читает, но с ними разве поговоришь? Сфинкс больше слушать горазд, чем читать, а Табаки — трепаться о чем-то своем. В общем, тоска смертная. С Сиамцами еще можно было здорово книги обсуждать, но у них теперь своя стая. А у Рыжего до сих пор вечный Могильник, но я же не могу все время там отираться, да и говорим мы больше не о книгах. — Тебе к Фазанам надо. — Чего? — возмутился Волк, резко подскочив. — С твоей печалью только к ним. Они всегда читают книги, делают уроки и ложатся спать вовремя, — пояснил Черный. — Нет, у Фазанов скучно. И дымить нельзя, — Волк поморщился, выхватывая из пачки, лежащей в нагрудном кармане рубашки, сигарету и прикуривая. — Ты, кстати, когда начал? — Я не начинал, но когда становится совсем хреново, не могу сдержаться, — проворчал тот, хмурясь. — Как думаешь, часто теперь курить придется? Черный, ничего не ответив, поднялся с пола и пошел ставить чайник. Пропущенный завтрак давал о себе знать, и очень хотелось заморить червячка. Волк перебрался на свою койку, попутно стащив пепельницу с общей кровати. Поставив ее на живот, он медленно выдыхал дым вверх, пытаясь пустить колечки. Черный довольно быстро освоился, поэтому Волк решил, что присматривать за ним не стоит. — Только на полу ничего не оставляй. Если Слепой запнется — мало не покажется, — предупредил Волк, прежде чем убрать пепельницу на прикроватную тумбочку и отвернуться к стене, намереваясь доспать все то, что не удалось за ночь. Неделю спустя, когда Черный и обитатели четвертой привыкли друг к другу, а Крысы перестали бросать бывшему вожаку вслед взгляды, обещающие все муки ада, Волк решил, что им обязательно нужно прогуляться. Почему нельзя было сделать это в какой-нибудь другой день, он не объяснил, зато сразу после обеда потащил Черного на крышу. Это место Волк считал особенным, поэтому предпочитал бывать там в одиночестве. А если уж и брал кого-то с собой, то этот самый кто-то мог быть уверен, что он для Волка не просто приятель или знакомый, а самый настоящий друг. Таких у него почти и не было. Так что единственным, кто удостоился чести побывать здесь по приглашению Волка, был Кузнечик. Теперь вот и Черному представилась такая возможность. — Слушай, — Волк стоял на краю крыши и с самым сосредоточенным видом смотрел вниз, как будто собирался прыгать. Впрочем, если бы на самом деле собирался, пришел бы под утро и один. Черный меланхолично следил за тем, что делает Волк, сидя на ящике и вертя в пальцах зажигалку. — А если я умру... — Не говори глупостей, — отмахнувшись, Черный неприязненно передернул плечами. Разговоры о смерти никогда еще до добра не доводили. — Нет, правда, если я умру, — Волк через плечо посмотрел на Черного очень серьезно, без тени улыбки, — ты меня забудешь? В Доме полагается забывать покойников, ты же знаешь. И ты забудешь? Выкинешь мою дурацкую фотографию наконец. Да? — Нет, — в голосе отчетливо слышался холод. — Почему? — Волк недоуменно сморгнул. — Тебя катастрофически сложно забыть. — Да ладно, — Волк не поверил в такую расплывчатую формулировку, зато оставил блуждание по краю и подошел к Черному, тут же усаживаясь на край ящика, попутно вынимая из початой пачки сигарету и закуривая. — Что во мне такого, чтобы нельзя было забыть? Черный смотрел на Волка так, будто впервые увидел — по его мнению, тот нес несусветную чушь. Но Волк, явно этого не заметив, продолжил, выдыхая дым Черному в лицо: — Найдешь себе другого балбеса… Колясника какого-нибудь. Станешь его все время на руках носить, а не от случая к случаю. Надеюсь, он будет любить твои дурацкие помидоры, на которые у меня, кажется, аллергия уже. И молоко. — Волк, помолчи, пожалуйста, — Черный нахмурился, но не отодвинулся, только прикрыл глаза, чтобы не щипало от дыма. — Почему? — не унимался тот. — Потому что… Волк уже открыл рот, чтобы оспорить такой сомнительный аргумент, но Черный оказался быстрее — придержав Волка за плечи, потянулся вперед и торопливо прижался к губам неловким поцелуем, на который Волк ответил скорее рефлекторно, чем действительно осознав, что происходит. А когда Черный отпустил его и отстранился, задумчиво протянул: — Как тебя проняло-то, а. — Давно хотел это сделать, — глухо отозвался Черный, отводя взгляд и отворачиваясь, будто внезапно заинтересовался стайкой взметнувшихся в небо ласточек. — С тех пор, как поимел привычку долгими зимними вечерами рассматривать самую идиотскую мою фотографию? — Волк просто физически был не способен молчать. Срабатывала своеобразная защитная реакция — говорить много и о чем угодно, чтобы никто не догадался, что ты думаешь и испытываешь на самом деле. — Заткнись, пока я не поимел тебя, — огрызнулся Черный, который ожидал какой угодно реакции, только не язвительности. Потому что язвительность — это всегда насмешка, а насмешка над чувствами — это всегда неприятно, если не сказать больно. — Вот прям не знаю, что мне теперь делать: внять угрозе или продолжить трепаться? — Волк, заметив, как помрачнел Черный, легонько пихнул его в бок локтем. Черный страдальчески вздохнул. Волк вскочил с ящика и, бросив тут же недокуренную сигарету, снова подошел к краю крыши, только теперь глядя не вниз, а вверх, словно намереваясь взлететь. Повернувшись к Черному лицом, он пяткой заступил за край, раскинув руки в стороны, не то удерживая равновесие, не то представляя, что у него действительно есть крылья. — Только, знаешь, Белобрысый, сфотографируй меня когда-нибудь потом еще раз. Можешь даже опять в дурацком антураже, если тебе так больше нравится. А то, если ты в старости все еще будешь рассматривать карточку, где я малой, тебя все твои будущие любовники за педофила принимать начнут. — Какие любовники? — не понял Черный, пристально следя за Волком, чтобы вовремя оттащить от края и прекратить это безрассудство. — Ну как же, — он пожал плечами, явно испытывая на прочность чужое терпение, — все те, которые будут после моей смерти. — Волк… — Черный угрожающе зарычал. — Что? — тот, удивившись такой реакции, инстинктивно отступил еще на полшага назад. Нелепо взмахнув руками, Волк почувствовал, что падает. Но Черный, в одно мгновение оказавшийся рядом, успел схватить его за рубашку и рвануть на себя. Они оба повалились на крышу, Черный прижал Волка к себе с такой силой, что едва не затрещали ребра, и снова поцеловал. Но на этот раз уже уверенно и крепко, давая Волку понять, что, наконец поймав его, не намерен больше никогда отпускать. — Ты не умрешь, ясно тебе? — тихо и четко проговорил он, пристально посмотрев в желтые, хитро сощуренные глаза. — Хорошо, Белобрысый, как скажешь, — легко согласился Волк, улыбаясь уголками губ, и все же добавил. — Но фотографию-таки сделай. Просто так. Весело фыркнув, он едва успел увернуться от подзатыльника и, чтобы Черный не слишком уж бушевал, сам потянулся за новым поцелуем.