Nevertheless

Аллен всегда жил по чёткому расписанию. Он никогда не расставался с ежедневником, методично разлиновывая тонкую бумагу и внося тёмной фиолетовой пастой в неё свои планы на ближайшее время, загибая углы – чтобы сразу найти необходимые пометки. Аллен пил горький крепкий кофе по утрам, читал газеты, проводил свободное время у компьютера – замыкался в себе, отвлекался, чтобы только не думать. Снег мягкими хлопьями валил с тёмного далёкого неба – Аллен босиком, в одних домашних льняных штанах выходил на крышу, держа в ладонях плеер, тихо подпевал знакомым строчкам, гитарным аккордам, бередящим душу, подолгу курил, стряхивая пепел вслед за снегом, с высоты наблюдая за жизнью остальных. Он отогревал собственным дыханием ладони, прятал их, запуская пальцы в густую тёмно-рыжую шерсть меланхолично дремлющего у него на коленях кота, стирал иней с экрана телефона, отправляя короткое сообщение в чат. Когда замерзал окончательно – отогревался крепким чёрным чаем на кухне и залезал в горячую ванну, по-прежнему не выпуская телефона или плеера из рук. Can somebody help me?.. Он не нуждался в помощи – окружённый собственным вакуумом мыслей, погружённый в несбыточные надежды и музыку, Аллен забывал про зыбкую топь настоящего, отставал от спешащей толпы, выбивался из привычного определения, тем не менее, постоянно оставаясь среди людей. Зачастую Уолкер путался – он ли носит маску или остальные скрывают своё лицо и истинные эмоции? Аллен мог смотреть на мир шире, чем остальные – влюблённые, встревоженные, печальные, безмятежно счастливые, – спокойно, со стороны подмечая несправедливость. Don't care to remember Стоило ли это потраченного времени? Аллен не задавался таким вопросом. Пока в наушниках гремела музыка, пока хриплый, проникновенный голос солиста бередил старые воспоминания, мир оставался таким же расплывчато-безликим. Аллен был никому не нужен, и никто – самому Аллену. …Это ли не было нормальным? *** Он был ничем не примечательным студентом, одним из общей массы людей, – посещал занятия, отсиживался на философии, иногда прогуливал в кафе или в кино, в одиночестве бродил по университету, не снимая наушников. Одевался Аллен только в белую, плотно облегающую тело одежду, крайне редко – с вкраплениями тёмных оттенков. Конспектировал почти всегда по собственному желанию – или иногда без охоты, когда поджимало время до сессии и промежуточной аттестации, иногда – вникая почти в каждое рассеянное слово преподавателя. Часто сидел, подпирая голову рукой и устремляя задумчивый взгляд в окно. Изредка на полях его тетрадей появлялись неясные силуэты или профили, выведенные чёрной ручкой или тонкими линиями карандаша, – яркие, почти живые и удивительно контрастирующие с сухими, чёткими записями. Аллену зачастую говорили, что рисование, как, впрочем, виртуозность на фортепиано, – его дар. Он лишь смеялся и переводил разговор на другие, более безопасные темы. Уолкер хорошо разбирался в немецком, ботанике, анатомии и прикладной механике. Без особой охоты, но спокойно давал списывать, за деньги делал другим курсовые, со странной лёгкостью сдавал нормативы по физкультуре – волейболу и бегу. Даже внешность у Аллена была тусклой, "серенькой" – бледная кожа, правильные, симметричные черты лица, слишком обелённые короткие волосы, внешняя обманчивая хрупкость фигуры и невысокий рост. Внимательный мог разглядеть странный задумчивый взгляд из-под светлых полукружий ресниц. У него были странные глаза – большие, миндалевидной формы, серебристые, тягучие, как ртуть, – слишком взрослые, мудрые, слишком уставшие, слишком пресытившиеся жизнью. Они завораживали и пугали одновременно. …Но кто приглядывался к этим глазам, кроме самых близких? *** На первый взгляд, Канда был полной противоположностью Аллена. Он никогда не носил светлую одежду, останавливая свой выбор на мрачных оттенках. В отличие от Аллена, Канда был сверхпопулярен. Канда терпеть не мог немецкий, ботанику ненавидел до зубного скрежета, волейболу предпочитал баскетбол. По внешности Канда был "негативом" Аллена – щурил синие узкие глаза, а свои длинные тёмные волосы собирал в высокий хвост. Даже их одиночество носило абсолютно разный характер – Аллен не мог найти человека, разделяющего его интересы, а Канда просто устал от навязчивого внимания. Впервые они столкнулись перед входом в университет, столкнулись в прямом смысле этого слова – кипа бумаг, которые нёс, придерживая подбородком, Уолкер, разлетелась по всей площадке. Канда требовал извинений. Аллен показал ему неприличный жест. И всё закончилось банальным мордобоем. Уже сидя в деканате, Аллен не мог понять, что на него нашло. В драки он принципиально не ввязывался, всегда отводя себе негласную роль наблюдателя, а сегодня… Судя по всему, Канда думал о чём-то схожем. *** Спустя шесть недель университет облетела шокирующая новость – незаметного тихого Уолкера с последней парты первого ряда, возвращавшегося из интернет-кафе поздно вечером, отловили три вдрызг пьяных мужика, затащили за угол и изнасиловали. Ещё более шокирующей была тема о том, что Канда, находившийся неподалёку, всех троих изукрасил, уложил в мусорный бак и забрал Уолкера к себе домой. *** Аллен хорошо помнил момент, когда с него, отчаянно упирающегося, стащили штаны и уложили на живот, под бёдра подкладывая его собственный рюкзак. Один из незнакомцев поставил ногу ему на шею, второй – на кисти вытянутых рук, а третий, особо не озаботившись подготовкой, методично вставлял. Аллен в кровь кусал губы, шипел, содрогался под напором чужих сильных ладоней. Кричать ему даже не приходило в голову. Когда первый, довольно ухмыляясь, отодвинулся, Аллен с нарастающим ужасом понял – его сейчас пустят по кругу. – Канда!!! – он отчаянно завопил первое, что пришло на ум, пока один из верзил не саданул ему в подбородок. …Он появился практически неожиданно. Аллен, почти потерявший от боли и шока сознание, видел лишь размытую в очертаниях золотистого фонарного света спину, обтянутую плащом. Он слышал крики, ругань, удары, звук переломанных костей. Слышал глухой звон откатившейся крышки мусорного бака. А спустя пару томительных мгновений Канда с раздражённым фырканьем подхватил Аллена на плечо. …Позже Аллен понял, что его первоначально удивляло. Плащ был светлым, практически белым – в свете фонарей это было особенно хорошо заметно. *** Очнулся Аллен в чужой постели. Сидевший рядом Канда среагировал молча и странно – схватил Аллена за предплечье, дёрнул на себя – Уолкер невольно ахнул: всё, что шло ниже пояса, немилосердно болело – и, зацепив на собственные согнутые в локтях руки, потащил в ванную. – Раздеваться сам будешь? – он небрежно бросил Аллену полотенце. Уолкер показал Канде язык. ...И всё повторилось как в первый раз – мордобоем. *** Прикладывая к набухающему, уже подсвечивающим лиловым фингалу лёд, Аллен стоял, прислонившись плечом к стене – сидеть было выше его сил. – В ванную иди, – скомандовал Канда. – А я чайник поставлю. Аллен, скривившись, неожиданно подчинился. А позже были крепкий чай, сигареты и жадные поцелуи у той самой стены – сил дойти до кровати уже не было. *** Канда мог признать, что практически все люди в его окружении были скопированы, сгенерированы талантливым скульптором – или как в компьютерной игре. Графика потрясающая, а вот на проработку характеров сил у Всевышнего создателя не хватило. А посему все эти безликие были со схожей жизнью, схожими интересами, мелким полётом мысли и полным отсутствием саморазвития. Первой, кто вступил в его личную зону безбоязненно, была Линали. Она, тогда ещё новичок университета, спокойно приблизилась, уточнила расписание и улыбнулась ему – не популярному идолу, олицетворению золотого тельца для безумных. А именно ему – как обычному человеку. Позже к ним присоединился безмятежно радостный Лави. Канда терзался не свойственными ему сомнениями – у Лави было двойное дно. А, впрочем, пусть в Канду кинет камень тот, кто сам без греха. В него и кинули. Словесно. Этот Недомерок был, бесспорно, интересной и даже яркой личностью, умевшей мыслить шире остальных. Он заинтересовал Канду, пусть тот и не подал вида. Он попытался пригнуть Недомерка в коленопреклонении к своим ногам, привычно сводя плохо завязавшийся разговор к драке. *** Когда Канда увидел его, придавленного местными пьяницами, то испытал невероятную злость. В итоге мужики оказались в мусорном контейнере, а Шпендель – у Канды на плечах. He's been here before But he's mind ain't much use... Канда терпеливо ждал, пока Недомерок очнётся, и подбирал слова, набираясь мыслей для разговора. Разумеется, снова всё свелось к разборке с применением силы. Канда, слизывая с разодранных костяшек кровь, заглянул Шпенделю в глаза. А тот, усмехаясь, сам потянулся за поцелуем. …В принципе, почему нет? Аллен хотел вырваться из цепи монотонности, а Канде просто-напросто нечего было терять. *** С того самого поворотного момента миновало около пары месяцев, и в чётко распланированном расписании Аллена начали проявляться непростительные заметные огрехи. К примеру, вместо "Ужин, 19.00", внезапно, без звонка или предупреждения появлялся Канда, и расписание сбивалось с привычного ритма, а вечерняя трапеза переносилась на полуночную драку за последнюю банку сардин. У них с Кандой оказалось очень много общего – музыка, книги, фильмы, даже мировоззрение. А ещё, как весело подмечал Лави, "боевой стояк друг на друга". В такие моменты Уолкер, чьё лицо отчего-то заливала краска стыда, думал, что стояк оказался не только боевым. Хорошо ли это было? Время покажет. Теперь Аллен всё чаще носил шейные платки, свободные рубашки с широким воротом, предпочитал стоять в свободное от занятий время и начинал подумывать о том, чтобы сделать Канде дубликат своих ключей. ...Впрочем, Канда и тут успел его опередить. *** Еще почти полгода спустя Аллен обнаружил, что он совершенно перестал вести свои записи. Одногруппники говорили, что Аллен стал куда более открытым со всеми – он перестал отказываться от шумных вечеринок, совместных походов в кафе и пения под гитару в перерывах между обедом и сигаретами. А Линали добавила, что у Аллена обнаружилось ещё два таланта – вокал и умение интересно и красочно рассказывать истории. Вскоре Канде предложили заманчивый контракт по обмену – на две недели в Мюнхен для практики немецкого языка. Аллен, всё это время терпеливо занимавшийся с Кандой, только руками развёл – для дальнейшей стажировки немецкий тому был необходим как воздух. А тот неожиданно раздражённо дёрнул плечом, ставя витиеватые подписи на официальных бумагах и пакуя чемоданы. *** После того памятного изнасилования спустя некоторое время Аллен постоянно чувствовал себя плохо – температурил, пил растворимые шипучие порошки, глотал в убойных дозах аспирин. С дружеского пинка Лави Уолкер решил пройти обследование. У Аллена дрожали губы, когда он читал заключение медиков – сухое, лаконичное, краткое и жестокое. ВИЧ вследствие неправильного полового контакта, как перевёл он скупые научные слова в более понятную фразу. А легче не стало. И никогда Аллен не испытывал столь сильного отчаяния, как в тот момент, – он отчаянно тёр покрасневшие глаза кулаком, сидел в больнице словно оглушённый, прежде чем нашёл в себе силы подняться с кушетки и отправиться домой. Sit back, relax, …So bored, so bored… *** Злополучное заключение Аллен в тот день, опаздывающий на пару, забыл на кухонной стойке. А когда он вернулся в квартиру, измотанный чередой тяжёлых тестов, то обнаружил в кухне Канду, с преувеличенным интересом рассматривающего печати. – Ты раньше вернулся. – Сказал Аллен, чувствуя, как образуется ком в горле. – Что-то серьёзное случилось?.. – Рейс перенесли. Ну, как объяснишь? – Канда... – Нет, серьёзно. Что ты собирался делать, если бы я вернулся позже? Рассказал бы мне, если б я не наткнулся на это? – Канда махнул рукой с зажатым листком. Если бы Шпендель начал, нелепо размахивая руками, убеждать его, Канда бы, бросив всё к чертям, поверил, обязательно попытался бы вникнуть в любую чушь. Но Шпендель молчал, пряча глаза за длинной чёлкой, и это было страшнее всего – сердце сжималось в ожидании худшего. Чёртово "бы". – Наверное... Я бы бросил тебя, – наконец с усилием произнес Аллен. И чёртова честность. – О. Отправился бы к тем уёбкам-спидоноскам, один из которых изнасиловал тебя три – или нет, почти четыре – месяца тому назад? Канда не был особо удивлён – он ждал подобного ответа, а в глазах Аллена медленно начало закипать раздражение. – Знаешь, что, Канда... – он неожиданно оборвал себя, опустился на стул и взглянул на Канду почти беспомощно. – Я просто больше не могу. Гулко капала вода из подтекающего крана, мелкими брызгами разбиваясь о дно перевёрнутой жестяной миски. Аллен, едва шевеля губами, отсчитывал секунды; на сто восемьдесят седьмой Канда едва слышно приблизился, нащупал подбородок Аллена, резко вздёрнув его, и накрыл губы Уолкера своими. Без привычной грубости, без зарождающей нежности – как обыкновенная констатация факта. Аллену казался этот поцелуй похожим на собственническое клеймо. – Совсем охуел, Шпендель? Неожиданно Аллена пробило на смех. Чёрт возьми, это же Канда! Какая снисходительность?! Какое, мать его задери, сочувствие?! – Идиот, – еле смог выговорить Аллен, оттягивая ворот своей футболки и тяжело дыша – воздух в лёгких выжгло, а в груди странно ныло. – Какой же ты идиот в самом деле... А потом разрыдался, в сотый, в тысячный раз проклиная ту чёртову ночь и тех мужиков. Аллен почувствовал, как руки Канды спокойно поддерживают его под локти. Юноша молча уткнулся в пропахшую сигаретами и горьковатым одеколоном рубашку, совершенно пропуская тот момент, когда поцелуи Канды переросли в грубоватую прелюдию. Аллен не смог сдержать протестующего стона, едва Канда опрокинул его на стол. Ладони Канды скользили по его впалому животу, сжимали бёдра. – Стой... Канда, хватит!! – Аллен рванулся, но Канда не позволил, усиливая захват и нависая над Уолкером. – В чём дело? – он спросил это без явного недовольства. – Так мне будет гораздо больнее принимать решение! Ты сможешь без меня прожить... а я – нет. – Аллен прикрыл глаза – его трясло. – Ты привязал меня к себе, и теперь завишу от тебя куда больше, чем мне хотелось бы того. – Я смогу? – по тонким губам Канды расползалась ухмылка. – Хорошо бы, коли не шутишь. Аллен обречённо закрыл лицо ладонями. – Я больше не могу так. Ты знаешь, сколько я убеждал себя, что нас ничего, кроме постели, не связывает? – А ты смоги, – дал Канда равнодушный совет и своим телом навалился на Уолкера. – Этим, – небрежный жест в сторону справки, – ты отличаешься от меня. И это меня бесит. It's all so easy on your own... Они сталкивались губами, яростно сплетались языками, тёрлись ими о чужое нёбо, срывали друг с друга одежду, и ни один не закрывал глаз ни на мгновение. Канда рванул ремень на чужих штанах, со странным остервенением стаскивая их с Аллена. Уолкер позволил себе сдавленный судорожный полувздох, когда Канда, запуская свои ладони под его футболку, грубо, с сильным нажимом огладил его грудь, бока, обнажённые бёдра. Он отстранился, демонстративно проводя языком вдоль своих длинных пальцев. Это выглядело до боли странно и порочно. Аллен громко ахнул, зажимая в кулаках края стола, бесстыдно раздвигая колени и невольно поднимая бёдра навстречу сильным толчкам. – Посмотри на меня. Голос Канды, хриплый, сводящий с ума, будоражил кровь. – Открой глаза, Шпендель. ...Этому голосу не подчиниться было нельзя. – Канда... я... – Уолкер закусил губы, сдерживая рвущийся из груди стон, когда Канда вёл пальцами вдоль его живота. – Канда, я правда больше не могу... так... – Закрой рот, – лениво посоветовал Канда, подаваясь вперёд. – Я утяну тебя за собой на дно, – бессмысленно шептал Аллен. – Правда утяну. – Ну, утягивай. Тебе что, моё персональное разрешение нужно? Аллен слепо потянулся за поцелуем. Его пробила крупная дрожь, когда Канда, с немыслимой горечью едва заметного отчаяния отвечая на осторожные прикосновения чужих губ, притянул Аллена к себе, и Уолкер со стоном уткнулся Канде в плечо, выплёскиваясь в чужую ладонь. *** А ещё спустя три года, Аллен, вернувшийся с университета раньше на две пары, на столе в гостиной обнаружил точно такое же медицинское заключение. Только имя и дата в нём были другими. Don't care to remember The reasons why you're here Cause when your eyes, they shut You don't care, you're not there