Икс-драбблы

– Я считаю, что Бог – это любовь. Эрик даже вздрагивает. Он отрывается от книги, оборачивается и видит перед собой бледное лицо: совсем по-детски припухлые щеки, влажные губы, серьезные голубые глаза в обводке черных ресниц, две крупные веснушки на носу – как акварелью брызнули. Лицо слишком близко, видно маленькие пятнышки шелушащейся кожи в уголках губ. Эрику неловко и он немного отстраняется. – А я считаю, что ты слишком близко сидишь. Бледное лицо меняется мгновенно: серьезность в глазах сменяется весельем, брови взлетают вверх, губы растягиваются в улыбке. Эрику хочется сощуриться: чужое лицо как будто моментально засветилось. Красные губы кажутся ему раной, они как будто вымазаны кровью. Как будто их разбили. Как будто на причастии давали действительно кровь Христа. – Меня зовут Чарльз, – парень протягивает руку. Эрик нехотя пожимает ее. – Чарльз Ксавье, – ладонь у Чарльза теплая и мягкая. – Эрик Леншерр. – Я знаю, – Чарльз снова улыбается и подвигается ближе. Эрику приходится отодвинуться ещё раз, но это бесполезно. Скорее ступенька закончится и он свалится. – Что ты читаешь? – Чарльз заглядывает в книгу, и Эрик сразу захлопывает её. Не потому что не хочет показывать, не потому что читает что-то запрещённое, вовсе нет. Это просто рефлекс, защита. Этот Чарльз Ксавье совершенно не имеет понятия о личном пространстве, он слишком близко, суёт свой нос без спроса. Чарльза вообще слишком много рядом. У Эрика от дискомфорта как будто зудит где-то в районе затылка, и он морщится. – Что там? – не отстаёт Ксавье и трогает Эрика за руку, чтобы он отвёл пальцы и показал обложку. – Письма, – Эрик решает, что так от него быстрее отвяжутся: он просто сует книгу Чарльзу в руки и встает со ступеньки. – Мендельсона к Лафатеру, – с удивлением читает Чарльз. – Мендельсона к Лафатеру, – подтверждает Эрик и направляется ко входу в школу. Это похоже на бегство, как будто Эрик хочет спрятаться за тяжелыми дубовыми дверями. Ему немного жалко оставлять книгу Чарльзу, ему нравится тонкая ирония Мендельсона. К тому же, его мама была иудейкой, и Эрик еще помнит, как они отмечали Хануку. Впрочем, когда ты сирота, а тебя определяют в католическую школу, религию не выбираешь. – Я есть, потому есть и Бог, – Чарльз как будто специально подкрадывается уже второй раз, и Эрику приходится стиснуть зубы. Нужно быть терпимым и терпеливым, как их учат. У Леншерра с детства было не очень с любовью к ближнему своему, особенно если этот ближний такой назойливый. Когда он был чуть младше, ему часто перепадало розгами за драки, так что Эрик старался держать себя в руках. Боль его волновала мало, хуже было то, насколько унизительно наказание. – Как амбициозно, – цедит Эрик и ускоряет шаг. Это не так-то просто сделать: они идут по коридору с толпой остальных учеников, и Чарльз прижат к его боку. Возвращаются в спальни после вечерней молитвы. Ровный поток одинаковых серых свитеров, серых шорт и серых гольфов. Ровный гул – стук одинаковых ботинок о каменный пол. Отличаются только макушки разных цветов и коленки разной степени разбитости. Эрик чувствует, как Чарльз трогает его руку, и сжимает пальцы в кулак. Сердце начинает очень громко ухать под свитером, от этого даже дышать сложнее. Эрик смотрит строго перед собой, сверлит взглядом затылок отца Яноша. – А это не я, это Мендельсон, – Эрик не оборачивается, но слышит улыбку в голосе Чарльза. Ксавье, похоже, вообще всё время улыбается. В кулак Леншерру теперь тычется корешок книги, и Эрик быстро перехватывает её, прижимает к груди. Теперь сердце бьется в книгу. – У государства есть физическая власть, – читает Чарльз, – и оно использует её, когда необходимо. Власть религии – это любовь и благодеяние, – он отрывается от книги и – ну разумеется – улыбается. Эрику даже не нужно смотреть, чтобы узнать это. Просто это Чарльз. И Чарльз улыбается. – Вот видишь, друг мой, я прав, и даже твой Мендельсон со мной согласен. – Он не мой, – вяло огрызается Эрик и отворачивается. Обед закончился, а до занятия арифметикой еще двадцать минут, и они сидят на подоконнике. Окно открыто, не видно цветного витража, зато можно свесить ноги наружу. Оттолкнись – и спрыгнешь в заросли плюща внизу, он уже забирается на каменную стену. На солнце листья кажутся особенно яркими и сочными. Спрыгнуть очень хочется, но Эрик знает, что ему попадет за это, чуть что, так что он только сутулится немного и прячет руки в карманы. – Ну, не твой, – легко соглашается Чарльз. На плечо Эрику ложится его неожиданно тяжелая голова. Мягкие каштановые завитки щекочут шею – Чарльзу давно пора стричься. Леншерр слышит хруст. В одной руке у Чарльза – книга, в другой – яблоко, от которого он откусывает. – Но Бог всё равно есть любовь, – Ксавье кладет книгу Эрику на колени и суёт освободившуюся руку ему в карман шорт. У Эрика немного вспотела ладонь, но не убирает её, и Чарльз гладит влажную кожу подушечками пальцев. У Эрика привычно уже сдавливает горло и сильнее бьётся сердце. Он весь дрожит от лёгких касаний, и ладонь у него потеет ещё больше. «Простите меня, святой отец, ибо я согрешил», – первая строчка исповеди ярко горит у Эрика прямо под веками. Внутренний голос не может перестать повторять её. По правде говоря, в глубине души Эрик никогда не был особенно набожным. Он слишком многое ставил под сомнение. И то, в чём нельзя сомневаться, – тоже. Сейчас ему так же страшно, как хорошо. У Чарльза горячий язык и такие мягкие губы, что хочется их кусать. Эрик пытается вспомнить хоть одну молитву и не может. Он сжимает зубы на мягком, и Чарльз тихонько стонет. «Простите меня, святой отец, ибо я согрешил». Чужая прохладная рука дотрагивается до спины под свитером, и Эрика всего перетряхивает. Он и сам засовывает ладони под свитер Чарльза, достает из шорт форменную голубую рубашку. Воротник очень подходит к глазам Чарльза. У самого Эрика руки горячие. Чарльз жмётся к нему, цепляется за плечо, и Леншерр чувствует, как он тянет вниз свитер. «Простите меня, святой отец…» Но если Чарльз прав? Эрик ведёт кисточкой по груди Чарльза. Тот хихикает – щекотно. И охает, закусывает губу и немного запрокидывает голову – Эрик проводит кисточкой по соску. На коже появляется неровная «G» чёрной акварелью. В комнате душно, несмотря на распахнутое окно. Уже давно началась жара, лето в этом году раннее. Воздух совершенно не колышется, никакого ветра, и днём ярко-жёлтые солнечные лучи выхватывают лениво кружащуюся пыль. Никому в школе не хочется ни учиться, ни молиться. Хочется любить, и все об этом молчат. «Всем хочется. Я знаю», – так говорит Чарльз, и у Эрика нет никаких оснований не верить ему. Ксавье как будто видит это, как пыль в солнечных лучах. Когда ближе к ночи лучи исчезают, легче не становится. Каждый день рубашка Чарльза прилипает к спине между лопаток, и Эрик видит, как он облегчённо выдыхает и прикрывает глаза, снимая её. Или когда Леншерр сам её снимает. Чарльз прерывисто вздыхает, и новая буква у Эрика получается совсем уж кривой. – Бог есть любовь, – медленно произносит Чарльз. Ему не нужно видеть, что Эрик пишет, он и так знает.