Последнее слово феаноринга

Холодный ветер с моря пробирал до костей, а толпа лучников, стоящая вокруг, ужасно нервировала. Келегорм хотел опустить голову, чтобы не ловить ненавидящих взглядов, но братья стояли прямо, и он не решился. «…Выслушайте приговор! Суд постановил, что разбойники и предатели — сыновья Феанора Келегорм, Куруфин и Карантир будут повешены на центральной площади Альквалондэ завтра до полудня!..» До ушей Келегорма восторженные крики толпы и слова эльфа, что зачитывал приговор, доносились как из-под воды. Краем глаза, он увидел, как Куруфин одними губами прошептал: Чтоб им всем утонуть… *** В камере было тесно. Четыре шага в длину, три — в ширину, по бокам две скамейки, обещающие любому неосторожному много заноз. Все было однотонно-серым, и даже лучи закатного солнца, проникающие в крошечное окошечко, куда бы даже кошка не протиснулась, казались обесцвеченными. Келегорм смотрел прямо перед собой, пытаясь прожечь стену взглядом, Куруфин с задумчивым видом изучал замок, а Карантир занимался самым бесполезным делом, которое только можно было придумать — нарезал круги по камере и крыл всех по Морготовой матушке. Когда за окном уже немного стемнело, но еще не настолько, чтобы решить, что настала ночь, Куруфин не выдержал: — Морьо, заткнись, пожалуйста. На минуточку хотя бы. Безукоризненно вежливый тон, которым он обратился к неугомонному братцу, был призван намекать всем присутствующим, что еще немного, и кое-кто получит в морду, и может быть даже несколько раз. Карантир опустился на скамейку и схватился за голову. — Нет, скажи, за что?! Что за дрянь такая? Нам хоть что-нибудь объяснят?! Суд постановил… И это теперь судом называется?! — Да балрог их знает, телери гребаных, — вздохнул Келегорм, — называется, заслужили мы помилование Намо… Это шуточки у судьи такие, да? — Не иначе, — сказал Карантир, поднимаясь, — так, Курво, отползи от замка. С этими словами, он подошел к двери и прислушался. За дверью что-то происходило: кто-то прошел, громко топая, кто-то чихнул, потом позвенел ключами. Последний звук Карантира воодушевил. Он развернулся спиной к двери и со всей молодецкой нолдорской удали долбанул в нее ногой: — Открывайте, гады морские, я требую адвоката! Я знаю, что вы меня слышите, потому что в коридоре только что кто-то чихал. Кстати, будь здоров. Так вот, я требую, ну, ладно, очень прошу, чтобы хоть кто-нибудь нас выслушал! Мы такие же эльфы как и вы, у нас тоже есть права! Открывайте, чтоб вас, имею же я право хоть на последнее слово! Я понимаю, что оно, конечно, не совсем слово, а длинная матерная тирада, и пусть она будет использована против меня — пусть! Но должна же существовать еще справедливость в этом бренном мире! Очевидно, громкий, слегка хриплый и оттого жутко действующий на нервы голос Карантира все-таки достал не только Куруфина. В замочной скважине повернулся ключ, и в камеру влетели несколько телери, вооруженные до зубов. Карантир, оттого, что потерял опору, чуть было не упал на спину, но милостивые стражники не растерялись и придали ему ускорения в обратную сторону. Тот, выругавшись, грохнулся на пол, чудом не ударившись головой. «А я просил тебя заткнуться, — подумал Куруфин, — вот и валяйся теперь на полу, как мешок с картошкой» — Чего орем? — спросил один из тюремщиков, — кормить вас не положено, а адвокат сейчас придет. Он вам все объяснит, не орите, словно вам уши отрывают. — А почему кормить не будут? — встрял Келегорм, — это же нечестно! — Провизию на вас еще переводить, — фыркнул тюремщик, — перебьетесь, вас все равно повесят завтра. Он кивнул стражникам. Те ворвались в камеру, чудом не наступив на Карантира, и связали всем троим феанорингам руки за спиной. Почему они не сделали этого раньше — не было известно даже Эру, но телери никогда не отличались логичностью действий. Совершив эту экзекуцию, они удалились, сообщив, что адвокат придет с минуты на минуту, а если феаноринги снова будут орать и пинать дверь, то смертный приговор будет приведен в исполнение тут же в камере, причем в особо жестокой форме. От таких известий Карантир, которого все-таки усадили на скамью, приуныл, но возражать не решился. Разумеется, адвокат соизволил явиться к «клиентам» только через полчаса. К тому времени Куруфин понял, что замок в камере почти столь же надежен, как щеколда на двери в винный погреб Форменоса (то есть даже ломом, топором и гвоздодером открыть бы не удалось), Келегорм осознал, что он должен нацарапать на стене для потомков (о том, откуда могут взяться потомки в камере три на четыре метра, где сидят трое феанорингов, Келегорм задумываться не стал), а Карантир решил, что в лежании на скамейке тоже есть свой смысл. Хотя было жестко, и коленки Келегорма не годились для того, чтобы использовать их вместо подушки. Адвокат произвел на феанорингов впечатление недобитого жизнью аристократа. То был невысокий телери в длинной мантии неопределенного цвета, которая волочилась по полу и собирала всю пыль. Волосы его были заплетены в некоторое подобие косы, из которой выбились почти все пряди. Но, несмотря на все свои вопиющие достоинства, держался он ровно, словно пришел не в камеру к смертникам, а на прием к королю, причем в качестве почетного гостя. Куруфин решил не церемониться и сразу приступил к переговорам: — Слышь, начальник, что за хренотень творится? Почему нас схватили, заперли, ничего не объяснили, а теперь еще и завтра собираются повесить? — Это не более чем наказание за нарушение четвертого пункта приказа о поведении нолдор во владениях короля Ольвэ. Ничего страшного. — Ничего страшного, говоришь? — подал голос Карантир, — Не будь у меня руки связаны, твои мозги уже бы по полу размазаны были, если они у тебя, конечно, есть. Какой еще приказ, какой четвертый пункт? — Так, попрошу без угроз, — вскинулся телерь, и махнул рукой кому-то в коридоре. Тут же появились двое эльфов с луками, встали по обе стороны от адвоката и прицелились почему-то в Келегорма, который до сих пор не успел принять участия в переговорах. Феаноринги хором подумали, что угрозы действительно лучше оставить, Келегорма все-таки было жаль. — Извини, — пробубнил Карантир, — ну так что? — Вы не выполнили четвертый пункт приказа о поведении нолдор во владениях короля Ольвэ, — повторил адвокат, — то есть не прослушали лекцию Намо о том, как должны вести себя феаноринги и другие мерзавцы в Альквалондэ. Что им разрешается, что категорически запрещено, какие слова и выражения недопустимы к употреблению на территории гавани, и так далее. Вам Намо расскажет. — И что, нам теперь к Намо? А вы сами нам ее не можете прочитать? — спросил Келегорм, — Ольвэ там, или кто у вас за лектора? Адвокат помолчал, словно ему требовалось время обдумать ответ. Куруфин хотел было подойти к нему поближе, дабы сменить стиль общения на менее официальный, но под тяжелым взглядом лучников не сдвинулся с места. — Да, вам к Намо. Лекцию сами прочитать мы можем, но это неинтересно. — Неинтересно для кого?! — Для народа! Вы представьте, как давно у нас не было никаких развлечений! Театр, музыка, регаты — все приелось. А если мы на центральной площади повесим троих феанорингов, в расплату за убийство наших родичей — это же такое событие! Вас из Мандоса потом выпустят, после того, как прослушаете лекцию, чего вы нервничаете? Феаноринги дружно посмотрели на «представителя закона» таким взглядом, что лучники удивились, как их начальник не превратился в невзрачную кучку пепла. *** Келегорм с Куруфином сидели на скамейке, прижимаясь друг другу, чтобы согреться. Из окошечка тянуло холодным ночным воздухом. Судя по всему, был шторм: слышался плеск волн, крики чаек, сильно пахло морской солью. Карантир спал. Братьев это радовало, ибо наконец-то стало тихо. Хотя тишина сдавливала сознание и разъедала душу, в ней было что-то такое, ради чего не хотелось ее нарушать. Келегорм думал устроиться у Куруфина на плече и тоже поспать немного, как в коридоре опять послышались шаги. Открылась дверь, и вошел адвокат, которого феаноринги между собой успели окрестить «Лектор-недоучка», за все накопившиеся обиды. Карантир бы, конечно, выразился покрепче, но он спал, потому, как всегда, пропускал все самое интересное. — Что? — прошептал Келегорм, — еще же не полдень! — Да я по организационным вопросам. Мы не можем решить на каком дереве вас вешать! Келегорм с Куруфином вздрогнули, потом подумали, что Карантир сейчас свалится на пол, потом вспомнили свою участь и разом погрустнели. Карантир падать никуда не собирался. Он даже не проснулся, а только устроился поудобнее, чтобы не мешали связанные руки. — А какие варианты? — поинтересовался Куруфин упавшим голосом. — Ой, много! — оживился лектор-недоучка, — у нас вокруг центральной площади парк, так там столько деревьев наросло — диву даешься! Вы, господа, какие деревья предпочитаете? — Пальмы! Или кипарисы! А лучше вообще кусты! — Болваны! — выругался телерь, — как я вас на пальме вешать буду? — Сам ты болван! А какие деревья есть у вас? Дубы, липы, клены? — Вот, вот! Правильно мыслите! Есть еще буки, вязы, осина где-то была… Так, вы же предатели и сволочи, вас надо на осине повесить. — На осине не хочу! — воскликнул Келегорм, — у меня и так с осинами связаны неприятные воспоминания и детская травма! Куруфин и телерь переглянулись, но говорить по этому поводу ничего не стали. Келегорм пожал плечами и отвернулся, всем видом своего затылка показывая, что разговаривать на эту тему он не собирается, и не уговаривайте даже. — Нет, осина — это не то. Она маленькая, под тяжестью ваших трупов ветка сломается. — А оливковое дерево есть? — спросил Куруфин. — Есть. Растет посреди площади, только ему уже две тысячи лет, как бы ей участь осины не разделить. — Вешайте нас на оливе! И это мое последнее слово! — То есть вам, Курво, последнее слово можно не предоставлять? — телерь усмехнулся, — как скажете. А Морьо не возражает? Или он уже сам сдох? Братья опустили головы. Карантир не подавал признаков жизни, кроме тихого сопения. — Не возражает, — сказал Келегорм, — и я не возражаю. Кстати, можешь мне карандашик принести? — Да у меня с собой есть, — протянул телерь, — только зачем тебе, у тебя же руки связаны? Келегорм ощутил нестерпимое желание двинуть ему в челюсть, но лишь выругался себе под нос. Поднял голову и уставился в противоположенную стену, как тогда, перед первым визитом адвоката. На стене не было ничего — даже трещин. Келегорм в живописи смыслил столько же, сколько Карантир — в хорошем тоне, но даже он понимал, что это — полнейшая безвкусица. Тем более он что, не оставит о себе никакой памяти? — Это мое последнее желание! Взял карандашик и написал на стене большими буквами: «Слава Феанору и сыновьям его!» Телерь чуть не упал в обморок. — Ни за что, это же чистой воды феанорщина! — Я вас попрошу, — посуровел Келегорм, — папу нашего не обижать! Адвокат сник, ибо аргументов у него больше не нашлось. *** В камере стало совсем темно. Адвокат ушел и обещал больше не беспокоить, пока не пора будет идти на площадь сушиться на солнышке. О солнышке братья пытались не думать. Карантир так и не проснулся, Келегорм сидел, закрыв глаза, Куруфин от нечего делать созерцал надпись на стене и грустил. Во-первых, потому что завтра повесят (уже даже не завтра, а через каких-то жалких десять часов), во-вторых, было холодно, а в-третьих – надпись треклятый адвокат неслабо закосил. Никудышные в Альквалондэ адвокаты. Ни на что не годятся… — Курво, ты не спишь еще? — Нет, — отозвался он, — а что такое? — Да я спросить хотел, — сказал Келегорм, — почему ты попросил нас на оливе повесить? — Минутная прихоть, — вздохнул Куруфин, чувствуя себя полным идиотом, — там же маслины растут, хотелось поближе к еде. — Так не сезон же! Тем более ты зубами из петли все равно бы не дотянулся. — Тьелко, ну я уже осознал себя болваном, не напоминай. Это у меня от волнения. Он устроился у Келегорма на плече и закрыл глаза. Сказать было больше нечего, а разглядывать стену надоело. Келегорм фыркнул. — Почему все спят на мне? Я вам что, подушка что ли? — Ты старший братик, — усмехнулся Куруфин, — потерпи, недолго нам осталось. Келегорм хотел было удариться в мечты на тему «Когда нас выпустят из Мандоса, тогда-то точно заживем!», но обстановка слишком давила на мозг, и у него не нашлось слов. В голове оставалась только одна мысль, которую стоило бы озвучить, хоть и очень не хотелось больше разговаривать. — Курво, не спишь еще? — Да не сплю, не сплю! Что еще? — А ты не помнишь, почему мы лекцию-то не прослушали, из-за которой нас вешают теперь? Куруфин призадумался. Все воспоминания о Мандосе казались ему мутной водой, сквозь которую невозможно было ничего разглядеть. Про лекцию кто-то что-то говорил, но кто, когда, и по какому поводу?.. Намо часто что-то вещал: долго, занудно, на одной ноте. Не скупясь на лирические отступления. Иногда по делу, а иногда ему было скучно, и он начинал читать морали тем, кого когда-то проклял. Вайрэ обычно сидела рядом, за веретеном, и это было единственное, на что можно было переключить внимание. Правда, непонятно еще, что было интереснее. — По-моему, мы ее проспали, — сказал Куруфин, — от занудства Намо кто угодно вырубится. *** На центральной альквалондской площади, как показалось Куруфину, народу было больше, чем орков на Нирнаэт. Утреннее солнце светило, как сумасшедшее, старая олива шелестела листвой, и выглядела бы очень мило, не будь на одной из нижних веток привязано три петли. В парке щебетали птицы, неподалеку шумело море, но от гула толпы было почти ничего не слышно. Площадь оказалась замощенной, что феанорингов расстроило — мало того, что вешают, так еще и спотыкаться приходится на каждом камушке. Куруфин шел молча, Келегорм еле волочил ноги, а Карантир, как обычно, ругался на чем свет стоит: — Какого Моргота?! Еще только семь утра! — Не заставлять же народ ждать, если все уже пришли — только вас не хватает! — ворчал адвокат, — Тем более, вам все равно нечего делать! — Это произвол! — не унимался Карантир, — Тьелко, скажи мне, как это называется? — Морьо, отвали, я вообще сплю… Когда они подошли к дереву, толпа загудела еще громче. Куруфин подумал, что толпиться народу незачем, все равно с дальних рядов ничего не видно, но мысленно списал это на телерийскую нелогичность. Лектор-недоучка стал толкать нудную речь, пытаясь перекричать толпу. Феаноринги ждали, чтобы все это поскорее закончилось. И так позор на весь Аман, а тут еще и шум, духота, и солнце голову напекает. Откуда-то вышел палач и обернулся к феанорингам: — Карантир, первым пойдете. — А почему я?! Разве мы не по старшинству? — Потому что достал ты всех своей болтовней! — фыркнул ему в спину Куруфин, — иди, мы догоним. Палач накинул ему на шею петлю и поправил волосы, чтобы их не прищемило веревкой. Карантир поднял голову и окинул площадь взглядом обиженного кота. На большее его не хватило. — Вам предоставляется последнее слово. Говорите за всех троих, братцы ваши эту возможность уже прошляпили. Карантир фыркнул, и последний раз глубоко вздохнул, пытаясь справиться со злостью. Надо было сказать что-нибудь умное, что точно бы вошло в историю, но придумывать что-то умное в такой ситуации было невозможно. Он бы с радостью свалил это на Келегорма, но не хотелось выглядеть перед толпой совсем уж полным идиотом. В конце концов, феаноринг он или кто? — Папы нашего на вас нет! Был бы с нами папа — мы бы вам всем оторвали уши! — он обернулся к палачу, — Вешай меня, сволочь, все равно мне жизнь не мила!