Мыслить как влюбленный

      

«Все мечтают попасть в рай, но никто не хочет для этого умирать».

техасская

пословица

      Теплая октябрьская ночь в горах Сьерра-Невада была шикарна, сочна и полна жизни. На аспидно-черном бархате высокого неба перемигивалось звездное крошево. Скрипели сосновые кроны, поившие ласковые порывы чинука своим плотным смолистым ароматом. Исходили трескучими распевами цикады. В конусе янтарного света фонаря вились светлячки. Из открытой двери мотельного ресепшен Кэти Перри в миллионный раз доверяла миру тайну о том, как поцеловала девушку, и это ей понравилось.       Но так оно выглядело только на первый взгляд. На второй же…       Мать его… Все было не так и не тем.       Все аб-со-лют-но, мать его, было не тем, чем казалось.       Наверняка будь Кэти тут, в Shangrila lodge, ей бы не только не понравилось, ей бы поперек горла встало. Такая атмосфера не для певичек с радиоволн. Красно-оранжевые проблесковые неотложки, споря с полицейскими мигалками, отбрасывали дикие тени на кряжистые стволы сосен, что окружали домики мотеля. Пещерная чернота меж ними ломано корчилась в лихорадочной пляске. Пульсация огней воскрешала родовой ужас, восстающий из глубин неокортекса, словно плохо задутое пламя костров плейстоцена. Он велел бежать, пока кости целы. Спасаться было, впрочем, уже не от чего: история разрешилась вполне благополучно. По крайней мере для четы Корбен так уж точно — те имели все основания объявить 10 октября вторым, одним на двоих, днем рождения. Всего лишь каких-то полчаса, и для них все было бы кончено. Но — вот они, везунчики, не спускают осовелых своих глаз с рутинной неизбежной возни на месте преступления. Люди в форме шустро сновали вокруг туда-сюда в надежде завершить следственный осмотр не совсем уж глухой ночью: каждого кто-то да ждал дома. Эбби Корбен, до того покладисто жавшаяся к окровавленному мужу, вдруг заистерила, воя протяжно, на одной ноте: к куче остальных улик как раз выволокли объемистый пакет, доверху набитый коллекцией женских трусиков. К этому разноцветному вороху белья где-то примешалось и ее, но чутье подсказывало Моргану, что требовать обратно она его не станет. — Придорожные мотели однозначно вошли в мой список того, чего я никогда не сделаю, — заявила Прентисс, морщась от пронзительного звука чужого нервного срыва. «Еще кааааак», — мысленно протянул Морган со злорадством, возникая словно призрак из сгущеного мрака сосняка чтобы присоединиться к команде. Три дня напряженной работы и погоня за субъектом буквально только что пошли коту под хвост. Жизнь этого сукиного сына молниеносно оборвали колеса многотонного, визжащего тормозами и ревущего сигналом грузовика. Тот только и успел немного нелепо замереть, глядя в лицо неизбежному. А потом... Впрочем, Морган тоже застыл тогда, не веря тому, что видит. И всю обратную от шоссе до поляны перед мотелем дорогу сквозь лесной массив он наслаждался первозданной тишиной, нарочно замедлив шаг по толстому ковру опавшей хвои. Выключив фонарик, разглядывал алмазную крошку звезд — в больших городах подобного не увидеть — и глубоко дышал сладким пьяным ветром. Определенно, если бы такую ночь разливали по банкам, написали бы — «с мякотью». И как бы ни хотел Морган отсрочить встречу с мраком, что навис над Shanglila lodge, получилось не очень. Пришлось пересечь ее границы. Эту тьму, антропогенную, в противовес он обозначил бы красным — «опасно для жизни» и задвинул подальше.       Ну надо же! Подумайте только. Придорожных мотелей она собралась избегать. И недели не пройдет, этот смехотворный пункт из списка Прентисс придется вычеркнуть. Можно подумать, в штатах есть куда деться от загаженных гостишек при их-то работе. Вечно BAU носит в прямой кишке, где отчего-то не строят Four Seasons. А вот бревенчатые гадюшники с рейтингом в ноль звезд — очень даже. Сколько угодно. Только тут, по правому берегу Тахо их триста и еще чуток. Выбирай любой. И никогда не узнаешь, в котором из заезжих домов ты на славу выспишься, а где тебя поджидает некто уверенный, что рожден исключительно для того чтобы прервать твое бренное существование каким-либо из многих мерзких и мучительных способов. Могли ли супруги Корбен предвидеть такой поворот сюжета? Вероятность нулевая. Смели ли надеяться выбраться живыми, когда уже все закрутилось? Да ничего подобного, шансы такие же, как сорвать джекпот в лотерее. Принципиально непрогнозируемые. — У тебя есть такой список, Прентисс? — изумился Рид. Их гений бы, конечно, поспорил с Морганом и на тему везения, и о шансах на что бы то ни было, но в последнее время разговоры у них что-то не клеились: то не везло, то шансов никаких. — А у тебя его разве нет? — подхватил Росси, благодарный подкинутой отвлеченной теме. Девиду не слишком-то хотелось мусолить в разговоре неаппетитно размазанного дальнобоем убийцу. Морган же в свою очередь, наоборот, этот вопрос основательно бы перетер, ему было что выразить. С его точки зрения тот, кто заметал следы своих преступлений, подкидывая трупы под большегрузы, как раз заслуживал подохнуть именно такой песьей смертью. С той только разницей, что за ним не приедут спустя пару дней ассенизаторы, когда дохлятина уже основательно провоняет, а в ближайшее же время и со всем тщанием отскребут от хардпена шоссе, погрузят в патанатомический мешок и повезут в морг. Словно он человек, а не падаль какая. И что-то навроде глумливого смеха провидения чудилось Моргану этой ночью в стрекотне цикад и шушуканье древесных крон. Нечасто вселенная насмехалась столь метко и справедливо, и он был, черт побери, в полном восторге. — Конечно у нашего гения есть такой список. И пункт в нем только один, гениальный, но единственный, — окрыленного законом кармы в действии Дерека несло, он не мог не поддеть Рида, будто кто дергал его за поганый непокорный язык. — Ну-ка, ну-ка, — Эмили также с воодушевлением переключилась на нечто легкомысленное, не связанное с делом. — Пункт первый, он же и последний гласит, что я никогда не буду встречаться с Морганом, — укусил Рид, теребя застежки бронежилета.       Теперь высшие силы в лице сосновых веток, злорадно усмехаясь, перешептывались уже по его, Дерека, душу.       «Зассслушшшил!»       Где-то глухо бухнулась о земь шишка. Туп! — Пожалуй, и я вступлю в этот клуб, — Прентисс захихикала настолько непринужденно и заразительно, что Росси не смог не присоединиться. Моргану, побитому его же оружием, стало не до смеха. Но он влился в общий хор веселья. Ему полагалось это делать. Они же просто дурачились, правда? Друзьям дóлжно смеяться над шутками друг друга. Так ведь?       «Очень остроумно, Спенс! Прямо обхохочешься», — вот как ему на самом-то деле следовало бы вернуть должок, а не ржать вместе со всеми, как слизняк. «Только в следующий раз, когда захочешь что-то подобное ляпнуть, делай это, глядя мне в глаза. Слабо?»       Разумеется, Спенс ничего такого и не подумал проделать. Напротив, взгляд его был направлен на что угодно, только не на Дерека, а нервные руки все тормошили стропы креплений броника. Он три дня с пулеметной скоростью пек географические профили как пирожки, и красный маркер с кончиков пальцев смываться не желал ни в какую. В ночи, конечно же, пятен было не разглядеть, Морган просто знал, что они там. И еще одно, крохотное, поселилось в левом уголке губ потому что кое-кто вечно бездумно мусолил маркер во рту, не закрывая колпачком. Как есть гений мысли!       Все стало…       Мать его… Да все просто перевернулось.       Все аб-со-лют-но стало не тем, чем было раньше.       Умница Рид оказался так себе пророком, вообразив, что меж ними может ничего не измениться. Еще как поменялось. Хочешь спрятать истину — прячь ее на самом виду. Они теперь оба это делали, скрывали правду, проговаривая ее вслух раз за разом, словно некий увечный каламбур. Смешно на самом деле не было ни одному из них. — Двигал бы ты в машину к Хотчу, юморист! — злобно рявкнул Морган в волнистый каштановый затылок, когда все начали разбредаться по авто. Кого он хотел этим обмануть? Если только себя. В действительности же он мучительно желал, сделав шаг и прильнув всем телом, нырнуть лицом в эти волны. Поплыв, ощутить себя в невесомости. Существует ли притяжение в условиях свободного полета? Это не имело принципиального значения, важно, что битву с тяготением Морган проиграл. — Ты первый начал, — шепнул Спенс; узкая его спина в темной рубашке даже не дрогнула, когда Дерек вдруг навалился и жарко и щекотно выдохнул ему в мягкий подшерсток за ухом. — И я еще не раз начну, малыш. — Иди в задницу! — Спенс и не думал отстраняться, более того, притерся, насколько позволили бронежилеты тесно, точно подначивая к чему-то большему. Но оба они были в свете фар как на ладони, и все, что смел Дерек — обжигать Спенсера двусмысленными непристойностями. — Это то, о чем ты мечтаешь?       Губы его не слушались, порождая совсем не то, что он мог бы сказать. Иные слова пробивали себе путь наружу. Но Дерек не имел на них ни малейшего права — хотя бы в этом сражении он вел счет — и их он проглатывал, давясь. Ему ни в коем случае нельзя было вытягивать на свет божий ту болезненную, тошную заклинательную скороговорку, мокрой долгой веревкой спускавшуюся в горло. «Неслушайменянехотелпростиялюблютебяпростиянехотелнеслушайменя.» Нет. Только не это. Не после того дня в Галвестоне. Не уязвимое и нежное. Поэтому и выташнивал уродливое и ледяное. Касаться этого своими собственными губами отвратительно.       Каково Спенсу, когда такие слова задевают его? Душит ли его такая же веревка, скрученная из муторных сожалений? Удивлен ли он, разглядывая то, что рождает его рот?       «Неслушайменянехотелпростиялюблютебяпростиянехотелнеслушайменя.» — Я разочарован. За столько лет ты так и не сообразил, насколько я далек от задниц в своих мечтах?       Дерек отдернулся, как от оплеухи.       «Да мать твою так!»       В самолете Рид улизнул под бок к Джей Джей, видимо, рассчитывая быть в наибольшей безопасности там, зажатый между беременным животом подруги и стеклом иллюминатора. Оттуда все пару часов полета он метал молниеносные взгляды, обжигающие, словно токсины стрекательных клеток. Будто зрачки его стали двумя смертоносными медузами в протоке прохода меж креслами. «Яникогданебудувстречатьсяникогданебудуникогданеникогда», — вот формула этого яда. При правильном дозировании любая отрава превращается в обезболивающее — нужно лишь терпеливо подобрать количество. Морган вобрал в себя столько, что кожа на лице онемела. Но недостаточно чтобы оглохнуть. А он искренне желал этого в тот момент — вынул из сумки наушники и подцепил их к плееру — потому что Спенс-то как раз-таки не онемел. Классическая музыка была последним, о чем сейчас хотел бы слушать Дерек. Он ни за что бы не отличил, к примеру, Шопена от кого-то иного, да и не особо к этому стремился. Тем более излишними ему были лекции о положительном влиянии симфонических произведений на внутриутробное развитие и интеллектуальные способности плода. Но это именно то, что они обсуждали — Рид и девочки — плейлист для нерожденного еще малыша. И от этого Дерек начинал ненавидеть классику с каким-то новым для него иррациональным исступленным пылом.       «Он что, нарочно для Джей Джей прочел эти статьи?»       «Эксперт, блин, по всему на свете.»       «Выпендрежник!» — Морган, тебе тоже следовало бы иногда послушать что-то мелодичное, успокаивающее, — у Спенсера совершенно невинная мордашка, но это никого не могло бы обмануть в их маленькой сумасшедшей семейке. Всем было ясно, он нарывался ничуть не скрываясь. — Более похожее на музыку, чем на шум от миксера. У Моцарта есть один любопытный канон для шести голосов си-бемоль мажор, называющийся «Возрадуемся!». Попробуй для разнообразия.       «Для разнообразия попробуй заткнуться, Спенс!»       Вопреки всеобщему ожиданию, наживку Дерек не заглотил. Смолчав, он демонстративно потряс в воздухе своими зенхайзерами и вделся в них головой. Джей Джей и Эмили переглянулись разочарованно — обмен колкостями сорвался, и им волей-неволей пришлось вернуться к беседе с умником. Из самолета на высоте выхода не было.       «Да и мне прикусить уже язык не помешает.»       Горные районы Невады осеннее солнце все еще влюбленно ласкало так, что нагретая за день земля отдавала тепло до самого восхода, а вот Вирджинию уже топили нудные ливни, предвестники сезона сопливых носовых платков. Бизнес-джет с трудом отыскал прореху в простыне облачности и юркнул в нее, снижаясь над Квантико. Широкая сизая лента Потомака, обычно приветственно сверкавшая рябью по правую руку, в тот день угрюмо завесилась штриховкой осадков. Морган промок насквозь, пока бежал до парковки, и тут же включил в машине и подогрев сидения, и печку и некоторое время пережидал, пока противно облепившая тело рубашка чуть подсохнет. Огромные лужи на асфальте вскипали радужными пузырями: дождь грозил затянуться до глубокого вечера, а то и до утра. Когда с Атлантики приходила непогода, она садилась на прибрежные районы основательно.       По лужам прыгал в своих совсем не подходящих для осени конверсах Спенсер, укрывая голову неизменной желтой сумкой. Его бежевая Volvo Amazon с месяц как резонно врезала дуба, и он сменил ее на кургузый небесно-голубой раритетный Fiat Panda. Тоже ту еще четырехступенчатую таратайку, умоляющую об эвтаназии под металлопрессом.       Морган вполне отчетливо мог представить, как, преодолев несколько метров, разделяющих их автомобили, он зло прижмет Спенсера к жесткому мокрому боку фиата и, отплевываясь от заливающей рот дождевой воды, потребует ответа, какая такая тяга к рухляди руководит им, что раз за разом тот отдает предпочтение вещам из минувших времен. Это для начала разговора, так сказать. Для затравочки. Нет, правда! Машины, на задних сиденьях которых были зачаты еще его ровесники? Часы, пережившие вьетнамские лагеря в чьем-то заднем проходе? Киноленты, застрявшие в эпохе нуара? Серьезно? И уж потом только можно будет перейти к более насущным вопросам. Потому как, между прочим, не мешало бы внести ясность, как же именно в этот список просочился Дерек Морган, словно негатив фотоснимка разнящийся со всем тем, что по сердцу трижды кандидату наук и дважды бакалавру в его 26, доктору Спенсеру Риду. Поскольку ни черта Дерека не устроила предыдущая трактовка. «Потому что ты — это ты.» Да что это вообще могло значить? Он, Дерек Морган, что ему, нуарный детективчик в пижонской борсалино по самые брови? Да ни фига подобного!       «Слышишь? Что ты имел в виду, Рид?»       Но воображаемый Спенс уже не мог ничего внятно произнести, бестолково брыкаясь и сердито мыча во внезапный гневный колючий поцелуй, то ли силясь объяснить, то ли отчаянно ругаясь. И Морган опять остался без ответов.       Настоящий же Рид наконец доскакал до своего драндулета, впрыгнул внутрь, хлобыстнув дверцей, и закашлял зажиганием. Итальянцы, гордившиеся своим автопромом, в этом конкретном случае неслабо промахнулись — старичок был неизлечимым хроником. Как и многое другое, печка в нем включалась через раз, и Морган знал, что Рид, скорее всего, согреется не скоро. Но так ему вместе с его Моцартом и надо было.       «Кстати о Моцарте…» — Ты ведь знаешь, я не могу против тебя устоять. Когда же ты наконец воспользуешься моей безотказностью на полную катушку? — с жаром поинтересовалась Гарсиа вместо приветствия, взяв трубку. Дежурные ее игривые шпильки обычно здорово способствовали боевому настрою. Но не в этот раз. — Что-то такое я как раз планирую на днях, — так же привычно отмахнулся Дерек, звуча совсем уж вяленько. — Что-то ты невесел, котик, я так не играю. Опять плохи дела на любовных фронтах? Покажи тете Пенелопе на кукле, где именно тебе делали бо-бо. — Он ведет себя так, будто был бы рад, если б я сдох. — Да ну? Знаешь, а ведь это верный признак симпатии. Какие у вас зажигательные игры! — Ты считаешь это играми? — Ой, кто из нас двоих психолог, а? — Я, кстати, тоже иногда был бы не против уже того. — Ну уж нет, я тебя так просто не отпущу, ты должен мне ночь неистовой любви. Забыл? — Душа моя, найди мне, пожалуйста, чему там предлагал возрадоваться Моцарт в каком-то каноне мажор-бемоль... Черт, я даже выговорить не могу все эти странные слова, — Рид просто не умел стрелять в молоко, все его слова что-то да значили, оставалось лишь вычислить что же именно. И если кто и мог помочь Моргану откопать в сети разгадку, то это Гарсиа. У Пенелопы ушло менее половины минуты чтобы обнаружить трек, запустить его и оглушительно захохотать в трубку под аккомпанемент заунывных детских голосов. Будто котят кто истязал. — Ну что там еще? — от какофонии этого кошачьего концерта уши свернулись в трубочку, и Дереку уже без пояснений стало очевидно, что ничего приличного ждать не стоит. — А то, дорогой мой дружочек, — сообщила Гарсиа, отсмеявшись, — что песенка этого на первый взгляд вполне благопристойного композитора на самом деле называется Leck Mich Am Arsch, что переводится как «лизни меня в зад». Оставляю тебя с этим знанием наедине, дурашка, мне нужно работать. Auf Wiedersehen!       Кэти Перри, может, и поцеловала девушку, но вот Дереку Моргану предлагалось приложиться губами к кое-чему абсолютно иному. — Да нормальную музыку я слушаю, — взвился Морган, адресуя свое возмущение небесно-голубому фиату. — Чем тебе Prodigy не угодили?       Меж тем Риду наконец-то удалось возжечь из искры пламя жизни в своем мастодонте, и теперь тот дергано выруливал и бешено тер единственным своим дворником залитое лобовое стекло, не особенно-то удачно справляясь ни с первым, ни со вторым. Что-то не так было с коробкой, или фильтры забиты, или свечи на ладан дышали — да мало ли там что можно было найти. Скорее всего, и то, и это, и еще с десяток причин. Ничего удивительного — в таком-то солидном возрасте.       Созданный воображением Моргана иной он снова вышел под ливень чтобы помочь. И они со Спенсом уже было открыли капот, подперев его упором, заглянули в пыльные автомобильные потроха, но соприкоснулись плечами, и дело снова окончилось поцелуем, больше похожим на борьбу, чем на ласку.       Когда парковка обездвижела, Дерек выключил сначала дворники, а потом и вовсе зажигание, и растекся по сиденью. Его запал раздражения сходил на нет, растворяясь в объявшей весь белый свет мутной меланхолии. Крупные дорожки дождевых потеков плакали в стекла, стекали, сливаясь и снова делясь. Было в этой закольцованности момента что-то пронзительно болезненное. И вместо того чтобы столкнуть себя с мертвой точки, он, напротив, позволил этому унылому мгновению полностью себя поглотить. Минуты текли, склеиваясь в десятки, полчаса становились бóльшим и вылились в полтора. Ливень не переставал.       И две недели он укрывал D.C. сплошной тяжелой завесой без единого просвета.       Морган много бы отдал за то чтобы не ощущать того, что намертво въелось в его внутренности с того дня. Но каждое утро он просыпался, убеждаясь, что оно все еще тут, с ним. Звенела противная трель будильника, и Дерек, не открывая глаз, знал — вот она, никуда не делась, не рассосалась и не исчезла, эта нудная тяжкая тоска. Долгие пробежки не спасали ни в малейшей степени — от себя самого было не убежать, какой запутанный маршрут ни выбирай. Киношки по вечерам потеряли всякий смысл, он просто упускал нить сюжета, проваливаясь глубоко в мысли, онемевшие, словно от наркоза. Аффирмации? Да помилуйте, даже начинать не стоило, настолько жалко это выглядело. Чистейшей воды самообман. Словно пытаться прикрыть букетиком обнаженный пах, тогда как зад все одно оставался голым. «Пошла ты, Луиза Хей!» — вот единственное утверждение, антиаффирмация, приносящая пусть мрачное, но удовлетворение. Но в основном...       И деться от этого было некуда. Оставалось только воскресать, нарезать круги по мокрым дорожкам парка, впихивать в себя безвкусные завтраки, проговаривать чертову позитивную чушь, перемещаться на работу и обратно домой, вырубаясь под работающий телик. И каждую, каждую, каждую секунду ощущать долбаную мозжащую скорбь.       С единственной своей отдушиной, Гарсиа, вне работы он успел встретиться два раза — оба в пятницы — чтобы выпить вина. В перую встречу, под плохое белое, она туманно намекнула на кое-какие проблемы с Кевином, но вместо подробностей плела бесконечные небылицы о сводных ее братьях, и после Дерек не смог бы припомнить сути ни одного из рассказов. А в другой раз, когда пришла его очередь изливать душу, оба они больше молчали, чем говорили, под великолепный, почти черный на просвет шираз, и на прощанье Пенни особенно крепко обняла его. «Ох, дружочек, — горестно вздохнула она, — ты сам на себя не похож. Кажется, у тебя та самая стадия горя, когда нужно чуток потерпеть, и тогда наступит принятие. Ну знаешь, эта, как ее, Кюблер-Росс, вот». И от этих слов и так давно перетянутая струна внутри него задребезжала предельно заунывно. Дерек остро нуждался в передышке. В точке опоры. В норе, где можно зализать раны. Глухой ночью, так и не уснув, он забронировал билет на самолет чтобы улететь самым ранним рейсом в Чикаго.       «Да просто мы давно не виделись, мам», — оправдался он в трубку сотового тоном, каким обычно ни за что на свете не признаются в том что «нам надо поговорить», но подразумевают именно это. На часах было 7:12 AM.       Если уж его родня собиралась вместе — шум всегда стоял до небес. И то субботнее утро не стало исключением. Дерек провалился в тесные и громогласные семейные объятия, и все вокруг замелькало и закружилось. Морганы испекли — толкаясь, пререкаясь и беспрерывно подкалывая друг друга — огромную песочную пиццу по рецепту Джейми Оливера. Для Фрэн его «Голые завтраки» были маленьким постыдным удовольствием, и пусть. У кого их нет? Морганы пили лагер под «Сынов анархии» на 49 канале. Конечно, сериал грешил неуверенностью героев во всем, что бы они ни делали, но кто в этой жизни хоть в чем-то убежден? Да и кому какая разница, ежели главный герой похож на Бреда Питта — так ему растолковали, будто несмышленышу, сестры. «Он может даже рта не раскрывать, братец! Ему достаточно украшать собою кадр.» Морганы не то чтобы праздновали — День труда давно миновал, до Дня благодарения было еще далеко, а День Колумба вообще никакой не праздник — но атмосфера в доме стояла такая особенная, и взгляды казались настолько красноречивыми, будто все были уверены, что их Дерек привез прекрасные новости. А какой же еще ветер может сорвать с привязи полевого агента FBI и принести к отчему порогу, кроме ветра перемен, ежели достоверно известно, что в деле не замешан рак?       А у «их Дерека» язык так и не повернулся. Духу заговорить не хватило, ведь то, что он притащил было чем угодно, только не добрыми вестями. Что бы он мог сказать, в самом-то деле? Что он — что? Как вообще для такого подобрать слова?       «Мам, ты помнишь Спенсера? Да, да, который умял тогда половину пирога. Нет, мам, не надо говорить, что у него умные глаза, он же не собака. Да умный он, умный. И раз ты так считаешь, то наверно приятный. Мам, так случилось, ты только помолчи, выслушай меня до конца, у нас с ним... »       «А что у нас с ним? Что? Мам, может, ты мне скажешь, а то я запутался.»       «Да ну нахуй!»       Вместо этого он проспал в воскресенье до полудня в своей старой комнате, внезапно съежившейся, будто брюки с выпускного вечера спустя лет эдак пятóк, а после обеда оторвал племянников от мельтешащего на плазме дебильного «Харви Бердмана» и отвез в океанариум. Чуял пятой точкой — останься он в стенах родительского дома, непременно раскололся бы под давлением проникновенных разговоров о важности создания собственного семейного очага. Ему 33 года, возраст Христа, наивно было полагать, что возможно обойтись одними невразумительными «угу» в ответ на животрепещущие вопросы. И тогда черт его знает, чем бы все обернулось — мамина техника ведения подобных допросов была отточена до совершенства.       «Меньше знает — крепче спит!»       И там, стоя на продуваемой резкими ветрами набережной Лейкфронт и скользя взглядом по зубчатой стене небоскребов Нью Истсайда, Дерек, повертев в руках телефон, а в голове мысли — одна отчаянней другой — переименовал в книге контактов «Малыша» в просто «Рида». А затем обкатал на языке да и выплюнул в оловянную рябь Мичигана еще одну антиаффирмацию. «Пошла ты, Луиза Кюблер-Росс, со своими стадиями горя!»       Да что с ним вообще такое? Нет у него никакой «той самой стадии, когда... ».       У него же все отлично! Или будет. Всенепременно будет.       Ведь он «в гармонии с этим миром и настроен на положительные изменения в своей жизни?»       «Да пошла ты в жопу, Луиза Хей! Обе вы идите к такой-то матери!»       «Обе!»       Понедельник встретил Моргана в аэропорту Рональда Рейгана все тем же упорным ливнем, будто с пятничной ночи прошло всего пара минут. Теплое сливочно-желтое электричество клубилось под сводчатым потолком терминала, терракотовые мозаичные полы отражали ажурные конструкции арок, казавшиеся золотыми — и подобие уюта наконец-то окутало Дерека. Некая ирония улавливалась в том, что именно в зале ожидания от него в кои-то веки никто ничего не ожидал. Поездка в Чикаго не принесла ему долгожданного душевного покоя, напротив, как никогда ранее он прочувствовал непреодолимую дистанцию, отделившую его от семьи. И теперь передышка в несколько часов пришлась как никогда кстати.       Морган взял в автомате эспрессо и сел на скамью, уставясь в панорамные окна. Поливало за ними как из ведра, постепенно вымывая краску из ночной мглы. Кромешное индиго линяло, неуловимо становясь светлее, и скоро за стеклами проступили контуры взлетного поля и очертания дремлющих самолетов. И по мере того как приближалось утро, Дерек все увереннее повторял про себя, что намерен, наконец, оставить прошлое прошлому и двигаться дальше.       «Сколько ж можно?...»       «Пора, наконец, заканчивать эту ухабистую поездочку.»       «Все, приехали. Конечная!»       Когда ночь смылась до сереньких утренних сумерек, а до начала рабочего дня осталось пара часов, он встал со своего места, так и не сделав ни глотка отвратного остывшего кофе, и спустился в метро. Синяя ветка унесла его до конечной в Спрингфилде, где подхватила электричка и поволокла вдоль свинцово-угрюмого Потомака через промокшие городишки, промзоны и пересыпанные осенней ржавчиной перелески. В Квантико Морган вышел на станции и нырнул в спасительное сухое и ароматное тепло кофейни S&G, единственного заведения в округе, открывающего двери с шести утра.       Он успел пару раз отхлебнуть из стакана, просматривая входящие в ящике рабочей почты, и тогда заметил ее — девушку, на которую невозможно было не обратить внимание. Которая, как он тотчас же решил, была ничем иным как знаком зарождавшейся светлой полосы в жизни. Явно пребывая в отличном настроении и заказывая большой брауни в довесок к чашке моккачино, она и сама была вся как шоколадка. Абсолютно во вкусе Дерека, с аппетитной фигуркой, милым личиком и аккуратно уложенными кудряшками. И он не смог устоять: «Потянуло на сладенькое? Что-то празднуете?» — Мало того что она видела, как я выбрасываю в урну свой кофе и уличила меня в этом, потом эта Нэнси Дрю назвала мое имя, хотя я ей его абсолютно точно не говорил, — вообще-то делился Дерек своим маленьким приключением исключительно с Прентисс и намерен был оставить его строго между ними, однако Рид появился как чертик из табакерки из-за их спин. Притворяясь равнодушным, он, тем не менее, как-то чересчур уж нервно брякал ложкой в своей синей кружке. — Не понимаю, как я мог забыть такую мордашку? Может, это значит, что у меня ранний склероз? — Нет, Морган, клеить кого-то в 9 утра — это значит, что у тебя ранний спермотоксикоз, — по ехидно задранной брови Эмили стало понятно — ей не жаль его ни капельки. — У тебя было столько девушек, что ты даже всех имен и лиц не помнишь? — кружка Рида забренчала, будто пожарная рында. — Ты чему-то еще удивляешься? Это же Морган! — Со мной раньше такого не приключалось, — отмазка была так себе. Из тех, что никак не улучшают ситуацию, а напротив, делают только хуже. Но нужны же были хоть какие-то оправдания? Или нет? — Со мной вообще никогда, — Спенс поджал губы и оставил таки в покое ложку. Но внезапная эта тишина нервировала гораздо больше остервенелого керамического звона. — Ну с тобой-то этого произойти вообще не может, у тебя же феноменальная память, не забыл? — опасный выбор слов Эмили щедро замаскировала ласковым тоном. Тем утром она и не думала скупиться на сарказм. — К тому же ему надо помнить только одно имя, — Моргану следовало бы остановиться еще пару минут назад, но тогда это был бы вовсе не он. Тот Морган, которого все знали, ни за что бы упустил возможность кого-то поддеть. Ну вот и скатилось с языка — обратно в рот не запихаешь. — Действительно, чему я удивляюсь? Ничего нового, все как всегда, — обронил Рид, вроде как не обращаясь особенно ни к кому. Но этот деланно отстраненный тон Дерек за столько лет успел выучить как «У старого МакДональда была ферма». Означал тот, что в ближайшее же время ему станет ой как невесело. — А что должно измениться? И кого ради? — он и сам умел играть в эту игру нисколько не хуже. Только вот выиграть в нее было нельзя ни одному из игроков — лишь проиграть.       «И что ты мне сделаешь? А, Спенс?»       «Чем ответишь на ставку?»       «А ничем! Тебе больше нечего поставить!»       Накрутить себя еще сильнее Морган не успел — Джей Джей вплыла в конференц зал, прижимая к уже порядком округлившемуся животу увесистую и пухлую стопку папок. Спокойные ее уверенные движения, профессиональная выдержка и ровный голос остудили и Моргана, и Рида и закрутили их в водоворот утреннего совещания. Им обоим стало вовсе не до склок. Шестеро человек за последний месяц стали жертвами ограблений с убийством по всей центральной Калифорнии — на экране замелькали кадры тел в разнообразых причудливых позах и щедрых кровавых кляксах: убийца был крайне неаккуратен, забивая жертвы чем под руку подвернется. Бейкерсфилд, Фресно, Чико, а теперь вот и Сакраменто — везде это были семьи, застигнутые смертью в своих супружеских постелях. После бойни субъект будто продолжал жить их жизнями: ел домашнюю еду, принимал душ и, переодевшись в чистое, смотрел телевизор, лежа в мягких кроватях бок о бок с трупами. Местные зашивались: ни отпечатков пальцев, ни жалоб на шум, ни свидетелей; и BAU вызывали возглавить рабочую группу по этому делу. А кому же еще это было по силам? Только фокусникам фэбээровцам, способным заглядывать под таким углом, под которым остальные свернут себе шею, пытаясь. Пресса уже нарезала вокруг круги, окрестив субъекта «убийцей с трассы 99», глава регионального отделения нагнал тучу окружных копов — это означало, что первоочередной проблемой стало для начала разогнать весь этот малоэффективный балаган чтобы спокойно работать.       Самолет еще и взлететь не успел, как к делу прибавилось свежеиспеченное убийство в Модесто — мобильники затренькали входящими от Гарсиа, загудел, трудясь, факс. И снова хладнокровно приготовленные яичница с кофе соседствовали на фото с густым крапом багровых брызг: запредельная первобытная ярость, с которой люди были зарезаны, стихала ради некоего ритуала, в суть которого еще только предстояло вникнуть. — Места преступлений разбросаны на 400 миль друг от друга, — перегнувшись через подлокотник, Морган сунул нос в карту, по которой Рид черкал красным маркером стрелки и даты. Калифорния от этого становилась излишне пестрой — некоторые линии Спенс нанес поверх друг друга несколько раз. Они перекрещивались под разными углами, формируя цепочку жирных иксов, словно на порнокассете особо забористого содержания. На самом деле между Фресно и Чико лежало в половину меньшее расстояние — Морган нарочно увеличил его, ожидая, что его поправят. Но Рид оставил без внимания ошибку, молча продолжая заливать красным окрестности Сакраменто. Спиртом от маркера разило так, что тянуло прочихаться. — Те, кто так перемещается делятся на две подгруппы. В первой бродяги и бомжи, а во вторую входят командировочные с дальнобойщиками. Все это люди из разных социальных слоев, имеющие совершенно разнообразные мотивы. Ну, умник, на кого бы ты поставил? А? Ты в последнее время моментом выносишь суждения, — продолжал закидывать удочку Дерек. Ему бы захлопнуть рот и угомониться, но Спенс, внезапно стихший, не давал покоя.       «Ну же! Давай! Не дуйся! Подумаешь, я неудачно пошутил. С кем не... »       «Я ведь умею и удачно, ты же знаешь!» — Да уж, придется немало поездить, — хмурый Хотч ворчал, придирчиво осматривая снимок лопаты, побывавшей в чьем-то горле, и будь та поумнее, заговорила бы сразу. Вот уж кого интересовали в данный момент исключительно кровавые подробности убийств, — Хотча, конечно же, не лопату — а вовсе не вздорные малозначительные мелочи, вроде затянувшегося молчания так и не состоявшегося любовника. — Надеюсь, колеса дадут с кондиционером. Прогноз на неделю такой, будто в ад забыли дверь закрыть, — с каждым словом Морган помаленьку сдвигал ногу так чтобы в конце-концов коснуться бедра Рида под прикрытием откидного столика. План был нехитрым в общем-то. Возмутительно бесстыже потереться коленом, сбить с мысли и с настроя, а там уж будь что будет. В конце-концов что-то такое ведь они обсуждали однажды — возможность тискаться коленками под столом — миллионы лет назад, и мерный плеск волн мексиканского залива был тому свидетель. Вот и пришло время проверить, прокатит ли. Оставался какой-то жалкий дюйм, и Дерек уже угадывал плотный жар чужого тела, когда Спенс спешно отдернулся, избегая контакта. Будто в тесном подстолье можно было далеко убежать или хоть сколько-нибудь отгородиться. — Прошвырнемся по солнечной Калифорнии, Рид? Только ты и я? — он все же не отказал себе в удовольствии, мазнул ногой куда пришлось, замаскировав это движение под дружескую подначку.       Но Спенс не клюнул. Напротив, демонстративно медленно и, как, наверное, умел только один он в целой вселенной раздражающе меланхолично расстелил карту по столу, а затем методично сложил ее в шестнадцать раз, тщательно, с хрустом, прогладив каждый сгиб. Чтобы затем метким щелчком отправить получившееся Моргану — на, бери свою Калифорнию, сам катайся сколько влезет — и отвернулся к иллюминатору.       «Раскатали губу, мистер Морган? Так обратно заверните.»       «А ты уже забыл, как утром клялся, что это все? Все! Финита!»       «Ччччччерт!»       Кстати, об аду и чертях. Жарило и впрямь вовсю, несмотря на конец октября. Это было ничего, пока машину колотило по плохонькому асфальту второстепенки — прожаренную жестянку хоть немного продувало сквозь открытые нараспашку окна. Но неподалеку от Латропа Морган чуть-чуть не успел просквозить через железнодорожный переезд, и шлагбаум, сверля мозг своими однообразными трелями, опустился перед самым носом. Моментом навалились духота и невыразимая скука. Глазу не на чем было отдохнуть: слева тянулись абсолютно одинаковые блоки пропыленных сельхозстроений, а справа уходила к самому горизонту блеклая стерня полей. Взгляд, пошарив по унылой пасторали, неизбежно утыкался в ржавый и выгоревший желто-черный знак переезда. Через пару минут, дребезжа и отрыгивая вонючим выхлопом к путям подкатился трактор, почти заглушив ретро-передачу местной радиостанции. Морган, до того отбивавший ритм большими пальцами на руле — его зацепила смутно с первых же аккордов знакомая мелодия — досадливо поморщился и поднял стекла чтобы дослушать все же про пару карих глаз, что парень искал везде, никак не находя. Поезд все не объявлялся. — Гнев — это вторичная эмоция для выражения стыда, горя и страха, — вдруг веско изрек, будто на лекции для первокурсников, до того всю дорогу хранивший молчание Росси. — Как и сарказм, в который нередко трансформируется гнев у людей твоего склада ума. Что из этого набора ты испытываешь на самом деле?       «Приехали!» — Хотч сказал тебе намылить мне шею, Дейв? — Росси по своему обыкновению держался в нейтральных водах, являясь дредноутом, вступающим в бой лишь в самых крайних случаях, зато топил линкоры. Мелкие внутрикомандные дрязги, словно вертлявые барки, были неуловимы для неторопливых систем наведения огня и подачи боеприпасов, и он на них не разменивался. Следовательно, Девида натравил более чуткий к любым изменениям микроклимата Хотч. Тот не зря уже шесть лет как грыз свой весьма черствый хлеб начальника отдела поведенческого анализа. В аэропорту Сакраменто он повел своим гончим носом, безошибочно учуяв и захандрившего Рида, и преувеличенно бодрого, острящего направо и налево Моргана и сложил два и два. Видок у него был при этом такой, будто ему уже основательно натерли ботинки, в которых еще ходить да ходить. Несколько прожигающих не хуже рентгена взглядов, и вот уже Рид третий день как лопатит бумажки под офисным кондиционером, а Дерек и Росси болтаются меж Сакраменто и Модесто, наматывая мили виток за витком на одометр очередной казенной развалюхи да глотают горячую придорожную пыль. Расчет был идеальный — разделить правый и левый ботинки, пока их не начистят до блеска по отдельности. И теперь вскрылось почему именно Девид, а не кто-то другой делит ссылку с Морганом. У остальных просто-напросто кишка тонка была вести подобные переговоры с холериком-подрывником. — Не намылить шею, а донести мысль, твои с Ридом разборки это не только ваше личное дело. И если тебе нужна точная формулировка, изволь. Хотч выразил опасения, что если вы продолжите откалывать свои номера, он лишится сразу двух работоспособных полевых агентов. А для команды это окончится катастрофой. Я лично считаю это слишком далеко идущими выводами, но в чем-то согласен с Аароном. — То есть, это такая директива сверху — помириться и поцеловаться? Мазлтов? — в срочном порядке встал на рога Морган. — С поцелуями или без, это уж разбирайтесь сами, — Дейв дернул уголком губ, обозначая шутливый тон разговора. Только вот веселого в его недоулыбке ничего не было, — но если использовать свободную интерпретацию, то в отношении Рида тебе дан полный carte blanche, если это поможет вам обоим образумиться. И естественно, мы даем слово, за пределы нашего тесного круга ничего и никуда не просочится.              «Даже так?»       Накатил товарняк, своим железным гулом перечеркнув всю вселенную. Морган провожал глазами испещренные надписями и цифрами контейнеры и цистерны, впившись руками в рулевое колесо и накрепко, до ломоты, сцепив челюсти. Считал про себя чертовы эти вагоны, каждое число артикулируя четко и ясно внутри головы, не допуская более никаких других мыслей, пока не окончил дымиться. И лишь когда перевалило за пятьдесят, его пальцы чуть разжались, а стиснутый кулак сердца перестал опасно тяжко долбить грудную клетку. — Передай Хотчу, что вы взяли не того, — выдавил Морган сквозь зубы.       Состав наконец уплыл, и в установившейся относительной тишине Джим Кроче из динамиков заныл про слишком тяжкий крест любви, что ему не снесть, и надо бы бросить ко всем чертям.       «Вот же ты ссыкло, Джимбо!»       «Да ты сам ничем его не лучше…»       «Взяли не того... Очконавт!»       Этим утром Спенсер, всегда ненавидевший ранние подъемы, вел себя еще тише обычного. Оцепенел над своим остывающим завтраком в пустом гостиничном кафетерии, подперев взлохмаченную голову обеими ладонями, словно не мог по-другому держать ее нестерпимую тяжесть. Его лиловая рубашка подчеркивала залегшие под глаза фиолетовые мазки бессонницы. Минуты утекали, тарелка перестала исходить паром, но за вилку он так и не взялся. Взгляд его прирос к салфетнице. В любое другое время Морган непременно подколол бы парня, что от его физиономии свернется молоко по всей округе, но только не теперь. Шутка так и не добралась до рта, околев на полдороге, и валялась где-то в районе кадыка мерзким холодным комком. Бессловесно, он проскользнул за столик, сгорбился и, борясь с внезапным ознобом, будто сквозь него просочился призрак, грел руки о кружку. И минуты не прошло — тоже уперся в простой бежевый прямоугольник салфетницы; магнетическое оказалось зрелище. Между ними установилось душно-горькое и вязкое, как гудрон беззвучие, в котором было ясно различимо частое укоризненное цыканье наручных часов Спенсера. Затишье не смогло продлиться вечность — прорвалось. — Ты прав в том, что мне нужно в этой жизни помнить только одно имя, — безжизненный тон Спенсера проскреб по нервам, и Дерек вскинулся, ошеломленный. Настолько потухшим Спенс бывал чрезвычайно редко — почти никогда. Так же наперечет можно было припомнить случаи, когда он бушевал. И вот теперь Морган удостоился уже третий раз — за краткий промежуток времени — наблюдать детонацию ярости на дорогом ему лице, когда Спенсер внезапно взорвался, оплавив его своим гневом. — Но, может, пора уже и перестать? — Спенс, я не хотел. Прости меня, — справиться с новорожденным голодным пожаром возможно было одним только способом — не кормить его вовсе. Морган, видит бог, пытался. Но чудовище такого рода пожирало все подряд, даже абсолютно неудобоваримое, вроде искреннего раскаяния, и выживало. — Простить? За что мне прощать тебя, Морган? За то, что ты верен себе? — Спенсера и самого плавило и перекашивало, словно подожженный фотоснимок. — Никому больше ты хранить верность не обязан, так что просто будь собой и дальше, ни в чьем прощении ты не нуждаешься. Это мне нужно уже кое-что, наконец, изменить для себя. — Значит, и горе, и страх, и стыд, — резюмировал Росси, кивая каждому своему слову. Спасибо, в свою потрепанную записнушку не занес, подчеркнув двойной чертой.       «И это лучшие умы отдела поведенческого анализа!»       «Готовы подложить под меня малыша, лишь бы рабочий процесс шел гладенько.»       «Да что вообще их навело на мысль, что я способен... » — Что-то не припомню чтобы я давал согласие на сраный сеанс сраного психоанализа.       Педаль газа Морган вдавил так, что Росси кинуло на спинку кресла.       Оставалось последнее средство. Единый смехотворно крохотный шанс хоть что-то изменить. Дерек отшвырнул с громким стуком свою кружку и потянулся к Спенсу. Но тот отдернулся, словно ошпарившись: «Пошел ты, Морган!» И личное голодное чудовище Моргана, легко занявшись от чужого пожара, подло подхватило: «Я не хотел? Я не хотел! Кого ты пытаешься наебать? Оч-ч-чень даже хотел, предатель.»       В каждом из пунктов Росси попал в яблочко. И горе. И страх. И стыд.       И сарказм. Да.       Берете три — четвертое в подарок!       В рапиде полетели столбы лэп и чахлый придорожный кустарник размазался широкими мазками. Вонючий трактор стремительно таял в зеркале заднего вида. Старичок Saab ревел мотором, дергаясь на выбоинах говенного асфальта под гитарные переборы ретро рока. Морган просчитался, набрав такую скорость — первые домишки Стоктона потянулись по бокам дороги намного раньше ожидаемого, и он с досадой принудил себя вернуться в колею скоростного режима. Будь его воля — гнал бы и гнал одиноко среди полей, пока не стихнет само собой то, что рвало его изнутри на части. Не стоило, мать его, забывать, что он на, мать ее, работе! — Какие новости, Джей Джей? — вместе с мало-мальской цивилизацией вернулась и мобильная сеть. Росси ответил на звонок, тотчас переведя его на громкую связь. Вестей у Джей Джей оказалось хоть отбавляй. К делу добавились еще три города, пять жертв и новые обстоятельства — субъект оказался сезонным рабочим. Более того, украденная этим типом в Модесто техника всплыла в ломбарде Сакраменто, и Гарсиа уже наколдовала единственный четкий снимок половины его лица явно мексиканского фенотипа. Опознание заняло всего ничего, поисковые команды стянулись к яблочной ферме близ Локфорда — ждали только их, Росси и Моргана. — Принято! — Дерек выкрутил баранку, сворачивая из жилых кварталов городишки по бабочке-развязке на шоссе 88. Машина вновь рванула вдоль полей, почуя ровное покрытие автомагистрали и вернувшуюся разметку. Низкое солнце тем временем подожгло нить горизонта, закатные оттенки переплавлялись из платины в латунь и бронзу, медленно подергиваясь сизым пеплом облачности. Пламенное бешенство с уязвленным самолюбием внутри Моргана также мало-помалу перекипали, угасая с каждой оставленной за спиной милей. И когда солнце сгорело дотла, он стал холоден и тверд.       «Спенс прав, пора это заканчивать.»       «Так дальше продолжать просто нельзя.»       «Только меняться должен не он, а я.» — Дейв… — Дерек будто шагнул на шаткий веревочный мост над пропастью, опасаясь сделать даже единый неверный вдох чтобы не оступиться на столь зыбкой материи. На этом пути можно было идти только вперед, ничего иного он не предполагал, но как же страшно было придавать нечто, до того бесплотному, форму, вещественность и вес. — Больше уважения к Риду. Он вам не пубертатный подросток, чтобы я мог обстряпать дельце, попросту забравшись к нему в штаны. Не прокатит. В пизду ваш с Хотчем carte blanche. Все будет тогда и так, как Спенсер решит. Я услышан?       Вереница огней Локфорда, меж тем, задрожала, надвигаясь на них в сумерках.       Моргану вдруг ясно представилось, как где-то в это же самое время хмурая Джей Джей сцапала Спенсера и за ушкó уволокла в темную нору зала совещаний. Где неспеша и обстоятельно ела его, выхаживая перед ним туда-сюда, то и дело пихая круглым животиком до тех пор, пока Спенс не начнет кивать ей повинно повисшей головой. И так же абсолютно кристалльно ясно стало, что несмотря на эти кивки, она от этого засранца ничего своими речами не добьется. Спенсер Рид тот еще крепкий орешек! — Хорошо. Брать на себя ответственность — это хорошо, Дерек, — проповедь Росси из единственного пункта, скорее, была обращена им к самому себе, чем к не сильно-то благодарному слушателю. Ему и самому, с его тремя разводами, не лишним стал бы подобный совет. Но Морган смолчал.       «Элизабет! Кюблер-Росс — Элизабет, не Луиза. И у меня та самая стадия, когда... », — если бы Морган мог, он бы рассмеялся, но ситуация к этому ничуть не располагала. Товарный поезд, грохоча колесными парами по стыкам рельс, бешено несся сквозь теплую калифорнийскую ночь. Сам Морган в этот момент свисал с вагона, уцепившись за узкую, режущую пальцы кромку, а отяжелевшие ноги его бестолку елозили в воздухе в тщете нащупать на ржавом металлическом боку контейнера с углем хоть какое-то подобие опоры. Глаза его различали сквозь плотную муть облаков лишь скупой кособокий мазок месяца, который то и дело заслонял ему силуэт Армандо Руис Салинеса. Тот, свесившись с угольной горы, молотил Дерека жесткими, сбитыми во многих драках кулаками. Раз за разом после такого оверхенда в голове взрывались собственные звезды — удары прилетали, словно мексикашка дубасил его старинным чугунным утюгом. Таким, в который насыпали угольев матушки-пилигримы Новой Англии и гладили, пока не остынет. Отчасти этим и объяснялись огненные брызги под веками. Морган остывать что-то не очень был расположен, но Салинас его не спрашивал, утюжил по полной.       Где-то неподалеку прямо по шпалам огромной бело-синей лягушкой дергано скакал, заходясь воем, полицейский внедорожник. И этот их конвой то приближался, то отставал, виляя меж ящиков механизмов путевой блокировки. Недолго ему оставалось: неумолимо надвигался, ртутно сверкая под фонарями веер разветвлений стрелки — и это препятствие машине было бы ни за что не перепрыгнуть. А это означало, что вскоре Моргану останется рассчитывать исключительно на себя. Подтянуться и перекинуть тело за край вагонной стенки не представлялось возможным; гораздо очевиднее был иной исход. Разжать руки — и камнем в подколесный омут. Либо…       В гарнитуре звякнул сталью окрик Хотча: «Морган, пригнись!».       Будто ему было куда!       Каким-то чудом Хотч попал с первой же попытки за секунду до того как внедорожник дал по тормозам. Салинас ухнул с вершины угольной кучи на соседние пути, будто набитый этим самым углем грузный мешок.       Так они просрали уже второго за месяц субъекта.       Морган наконец нащупал ногой перекрестье ребер жесткости вагона, и какое-то время ехал, перенеся вес на ступни, ожидая, когда задубевшим рукам вернется способность разжаться и отпустить намертво впившийся в пальцы металл. Накатывала слабость. Голова пылала, объятая огненной болью. Внутри гулкой черепной коробки, будто в несмазанном шарикоподшипнике, с натугой прокатывались друг по другу, оглушительно скрипя и взвизгивая, как тот товарняк на стыках рельс, заржавленные стальные сферы.       Когда он нашел в себе силы спрыгнуть, воспользовавшись торможением, то шмякнулся на подогнувшиеся коленки, точно подрубленный: ноги не держали. Его вырвало. Кажется, яблоками, которыми он щедро угостился на ферме под Латропом. — А ну пшш-шел, слизняк, — прохрипел Морган, поднимая себя из вонючего мазутного пятна.       И он выпрямился насколько смог. Сунул изрезанные ладони в карманы брюк и, пытаясь выровнять шаткий шаг, двинулся в путь. — Одним летним вечером, пьяный как черт, — слова прикипевшей еще днем к языку песенки сами собой срывались и улетали в низкие тучи, и удержать в себе их не было никакой возможности. — Стоял едва живой я… — и голос его был скорее похож на сиплое карканье. — И одно лишь видел я, как глядели на меня его карие глаза…       Шпалы то и дело кидались под ботинки, и крупные камни выворачивались из-под подошв, и идти, как ходят люди без сотрясения мозга никак не получалось. — Вернувшись домой по кускам, раз-два-три, — да и с текстом не очень-то складывалось: строчки путались меж собою. — А Джонни пел про то, что зовется любовью… И хожу я, хожу все, брожу, а карих глаз его не нахожу… — Вот видишь, — заявил он тучам, — нормальную я музыку слушаю. Нор-маль-ну-ю!       Доковыляв до Локфордского сортировочного депо, Морган уже вполне наловчился и петь, и передвигать ноги так, будто его голова не грозила вот-вот оторваться и присоединиться к щебенке в провалах между шпал.       Хотч, занятый беседой с шерифом, не обратил на появление Моргана никакого внимания, даже головы не повернул. Это было на руку — тому меньше всего сейчас хотелось сидеть в яркоосвещенном заднем отсеке скоряка и выслушивать всякую муть про соблюдение режима и необходимые проверки у специалистов. В эту минуту он желал оказаться как можно дальше и от этого омерзительного места, и от всех этих людей, шнырявших с фонариками меж вагонов. Он сам их мог дать кому угодно, эти рекомендации, а Хотч бы не отвязался от него ни за что, упаковав в лазарет. За несколько минут Дерек нашел офицера, согласного отвезти его в гостиницу в Сакраменто, и с облегчением вполз на заднее сиденье авто. За менее чем час, проведенный в дороге, он вышел пару раз «подышать». Его выворачивало, на этот раз одной желчью, и равнодушное пепельное небо перед глазами менялось местами с такой же безразличной темной пылью обочины. Пока он пытался не подарить желудок шоссе 99 насовсем, прохладный ветерок сушил корочки на разбитой в хлам макушке. Кровь схватывалась, неприятно стягивая кожу. — Друг, уверен, что не нужен врач? — все спрашивал вынужденный его водитель, готовый, кажется, в любую минуту крутануть баранку в сторону госпиталя. — Да не, все хорошо. Отлежусь, и завтра в строй.       В гостишке Морган все же попался. Джей Джей, листавшая в лобби красочную брошюрку, охнула и попятилась от него. — Не начинай только, ладно? Жить буду, Джей Джей. Слышишь? Заживет как на собаке, — он выдал подобие расшатанной улыбки, но напугал этим подругу еще больше. — Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Все заживет. Джей Джей, не говори пока никому. Хорошо? — и блондинка закивала часто-часто, прижимая к себе скомкавшийся под дернувшимися пальцами глянцевый лист рекламки.       На плохо гнущихся ногах Морган поднялся в номер, где бухнулся на застеленную кровать, без сомнения пачкая ту и мазутом, и углем, и еще чем похуже. Он не стал зажигать верхний свет, ограничился лишь тусклой лампочкой бра да неверным мерцанием экрана телика. Децибелы новостных роликов пришлось убавить до минимума. Теперь ящик чуть слышно бормотал всякую чушь. Летиция Каста оскандалилась, выгуляв по красной дорожке вырез вместо платья. NASA сунуло нос в систему Эпсилон Эридана и засекло два пояса астероидов. И в самом конце, перед погодным блоком, минутка о катастрофических последствиях банкротства Silicon Valley Bank в марте. Все как обычно: декольте до самых чулок актрисульки в фокусе гигантского телескопа и движение теплых фронтов неплохо отвлекали гражданское население от финансового кризиса. Когда пошла реклама, до того грызшая лишь лобные доли боль алчно ринулась в атаку. Сдавила обручем всю голову, сунула тупые иглы в белки глаз. Дерек ощущал каждый лопнувший там капилляр, и смотреть на мельтешение кадров стало невмоготу, тем более что веки медленно, но неуклонно распухали, закрывая обзор. И тогда он застыл, скрючившись над коленями, пытаясь подавить накатившую вновь тошноту.       Во рту и так стояло в зените палящее солнце Долины Смерти, выжигая до трещин язык с мерзейшим привкусом рвоты. Желчь, разлитая по пищеводу, палила внизу то, что оставалось недоступным сушняку сверху, выкручивала желудок жгутом, будто отжимая тряпку. Пальцы рук мелко подрагивали.       Дело было — дрянь. Дряннее некуда.       Он представлял себе — нужно было на чем-то сосредоточиться — кислых желейных червячков. Он представлял себе лимоны. И колотый лед представлял. И мятную жвачку. И соль. И это была скользкая тропинка, за солью могли вернуться волны и укачать. Но — пронесло.       Около двух ночи телевещание замело шуршащим «снегом», а боль притупилась до ровного фонового белого шума и желудок улегся на свое законное место. Но Морган суеверно не двигался, боясь сглазить. Так и застыл, не смея изменить положение закаменевшего тела ни на дюйм. И, вероятно, так и задремал, хотя давал себе слово этого не делать. При сотрясении мозга последнее дело — спать. Но соскользнул в забытье и пропустил момент, когда дверь номера, негромко стукнув, закрылась за кем-то. Очнулся Дерек только лишь услышав двойной щелчок дверного запора. Глаз разлеплять он не стал, да и не сумел бы наверняка. Если этот некто явился чтобы добить — что ж, он был не против такого поворота событий. — Не такая уж она и крепкая, да? — соткался шепот невидимого Спенсера из окружающего мрака. По всему выходило, что команда, в расчете отправить таки Дерека к врачу, подослала пряник. С кнутами на сегодня был уже очевидный перебор, так что — Спенс был тут. А по своей ли воле иль нет, стало совсем неважно. Шаги его прошелестели по ковролину, и затем ледяные пальцы невесомо легли на скулы Дерека, туда, где еще не начиналась подсохшая кровавая каша. И тупая ломота покорно унялась под их прохладой. — Нихуя-дубовая-даж-не-треснула, — на выдохе просвистел Дерек. — Всегда хотел это сделать, — Спенс осторожно погладил шершавую щетину над висками и та сухо зашуршала под подушечками больших пальцев. Он шумно шмыгнул носом. — Ты-чт-волнвался-за-мня-малыш? — снова высвистнул Морган. — Давай больше не будем воевать, ладно? Мне совсем не понравилось, — покаялся Спенсер с печалью. — Чт-проигрл-пару-раз-и-уже-сдъшься, — выдохнул Морган ему туда, где заканчивалась грудинная косточка и потерся кончиком носа. Тот немедленно вспыхнул яростным истошным огнем, под веками полыхнуло красным, и он захрипел, отдернувшись. Похоже, все же, перелома избежать не удалось. — Не сказал бы, что проиграл именно я. Сейчас я чувствую, что взял джекпот. И потом, иной раз победа — это не то, что нужно, — ладони Спенсера перебрались под нижнюю челюсть, поддев Дерека под подбородок, не позволяя более приближаться, но и не забывая поглаживать. Где-то там его цепкие глаза наверняка изучали при неверном свете бра и лопнувшее бордовое мясо губы, и наливающиеся темным гематомы, и заплывший нос, и сплошную сухую черную корку струпьев, облепившую лоб и макушку, словно лишаи бездомную кошку. — Как-я-те-ебаничский-крсавец? — говорить становилось все труднее, будто в горло проталкивалась сухая шершавая галька и скатывалась, перестукиваясь и царапая язык. — Я влюблен в клинического идиота. — Посл-этго-я-даж-сгласен-на-врча. — После «идиота»? — фыркнул Спенс. — Кем же надо тебя назвать чтобы ты согласился… — А-кем-мне-тбя-чтоб-соглсился-ты? Спенсер умолк ненадолго. — Я принес тебе воду. И соломинку. Попей, пока я набираю неотложку. — Можж-моя-бшка-и-ни-крепкая-ззто-и-твоя-ни-такая-уж-умная-док, — вывалилась из Моргана очередная порция камушков. Насилу подняв чугунные руки, он сгреб Спенсера в охапку и прижался левым ухом к мигом поджавшемуся его животу. — Попался!       Тот замер в кольце рук, тихо и коротко дыша.       Внутри него отчаянно колотился ломаный пульс. И пел протяжные жалобные песни его гастрит. И, ежели приплюсовать эти заунывные завывания к заледеневшим пальцам и слабому, неровному голосу, то в итоге этого нехитрого арифметического действия можно было получить сразу двух клинических идиотов, одному из которых надо было всего-то навсего зашить губу и отлежаться, а вот второго, вечно голодного, ожидал скорый обморок от гипотонии. — Я-бду-пить-есл-ты-чтто-съешь, — никогда еще шантаж не был столь сладок. — Боюсь, именинный пирог мне в горло сегодня не полезет.       Да. Все верно. Пирог. Праздничный, мать его, пирог. После полуночи цифры на календаре сменились, и наступило 28 октября, день, когда Спенсер Рид, вместо праздничного стола засядет за письменный чтобы написать отчеты и за себя, и за того, кто напрочь забыл о подарке к его дню рождения. — Вот-блядь-Спенс-ну-как-жж-так... Я-свсем-ззбыл. Ккой-пдарок-тбе-хочтся? — Пара дней твоего драгоценного времени в палате под наблюдением. И только попробуй спорить. — Так-и-знл-чт-ты-мчтаешь-затщить-мня-в-койку.       Спенс нервно и нерешительно, но рассмеялся. А потом виска Дерека коротко коснулись сухие губы. — Я начинаю понимать, почему ты это сделал тогда, в Ла-Плата, — шепнул он. — Сталбыть-один-один? — Говорю же — идиот. Клинический.       На квадратном экране Моторолы фотовложение в смску открывалось раздражающе медленно. Более совершенная Нокия Рида снимала неудобоваримые для устаревшего телефона Моргана снимки. Дерек в нетерпении постукивал по металлической раме больничной кровати, пока вертелась пиктограмма песочных часов. Сам он находился и от Спенсера, и от ответственной за покупку подарка Гарсиа почти в трех тысячах миль и повлиять ни на что не мог при всем желании. Посему одномоментно жаждал видеть фото целиком, и отчаянно боялся этого. И не зря. Нет, сам по себе розово-лиловый кактус с громадными — с рог единорога каждая — колючками не являлся катастрофой. И даже в надписи «теперь я у тебя есть!» на крохотном горшочке не было ничего криминального. Но вот очертания... — Сердечко? Серьезно, Пенни, сердечко? — сейчас-то, спустя два дня и впечатляющие дозы антикоагулянтов он уже уверенно мог произносить большинство слов, а не только яростно клацать кнопками клавиатуры, с трудом видя буковки сквозь щелки меж веками. — Тебя что-то не устраивает, котик? — с явным удовольствием Пенелопа повелась на провокацию, и голос ее был торжествующе сварлив. — Жирный намек. Чересчур. И я просил фиалку. Что-то не колючее, цветущее, милое. Припоминаешь? — Дерек, впрочем, мало отставал от подруги в тоне претензий. — Кактус удовлетворяет сразу двум условиям задачи. И он зацветет, надо только правильно ухаживать. — Вот в этом-то и проблема, девочка моя. В этом-то и проблема. Это придется делать мне. А я понятия не имею, как. — Можно подумать, ты прекрасно знаешь чем поливать Рида чтобы расцвел. Некоторым неблагодарным свиным отбивным бы спасибо сказать за мои труды, а не выеживаться. И вот оно какое, мое вознаграждение? Я тебе это припомню! Записала тебя в свою тетрадь смерти! — Пенни язвила с нескрываемым триумфом — крыть Дереку было нечем. — И не ссы, милый, колючки у ней мягонькие.       «У ней?» — только и успел подумать Морган, как Моторола залилась переливами колокольчиков от новых входящих смс.       «Opuntia gosseliniana Santa-Rita.»       «Келли из бухгалтерии говорит, Рита явно была на гормональных удобрениях.»       «Нужно будет где-то их купить.»       Келли? Какая еще Келли? То Рита, то Ке... Ну конечно же! Кактус в виде сердечка, из ниоткуда материализовавшийся на столе того, от кого этого можно было в самую последнюю очередь ожидать, имел эффект разорвавшейся бомбы. Словно пираньи на место перегона скота, в аналитический отдел стянулись и бухгалтерия, и юротдел, и даже лаборанточки. И каждой барражирующей туда-сюда мелкой острозубой тварюшке до смерти было интересно, кто же настолько слепо смел чтобы решиться на провальную затею подкатить к умнику. Никому из них и во сне не могло присниться, что виновник тектонических подвижек в личной жизни доктора всея занудных наук — женский любимец Дерек Морган. От Рида ждали небурного романа с какой-нибудь пресной синим чулком-генетиком в роговых очках и бабулиной юбке. В идеале — по переписке. Дооо-о-о-олгой-предолгой. И еще, наверняка, меж ними было бы по одному звонку в месяц, ни боже упаси не два, ведь приличия на то и придуманы, чтобы их соблюдать. Короче, скукотища полная беспросветная обыкновенная, otium vulgaris. А тут — внезапно — смотрите-ка, какие фортели. Opuntia gosseliniana! Сердечком!       «Рита, значит... »       «Этого еще не хватало, мексиканке втереться между нами!»              «И наркоманке к тому же! Где их только берут, эти гормональные удобрения?» — Наидобрейшее утречко, мистер Морган. Что-то вы выглядите недовольным, ай-я-яй! — в крошечную палату вплыла сдобная фигура медицинской сестры с бэджиком «Кендалл» на аппетитной груди. Девушки сразу стало как-то слишком уж много, с ее зримым напором и звучным, бодрым голосом, и Морган скис уже окончательно и необратимо. Он был на все сто процентов уверен, что до сих пор смахивает на кучу дерьма, да и чувствовал себя соответственно, а значит, не видел резона быть удовлетворенным жизнью. Однако, грубить Кенди в ответ не решился. Совершенно некстати нарываться тогда, когда он, в несходящейся на спине короткой больничной рубахе валялся состыкованным с капельницей. — А ведь сегодня такой прекрасный денечек! — промурлыкала девушка, особенно упирая на на звук «р». — Да, Кендалл, у нас тут с моей подружкой вечеринка, — Морган потряс в воздухе прозрачной трубкой инфузионной системы. — Я в коктейльном платье, а она делает меня счастливым — денек и впрямь удался! — Он может стать гораздо лучше, если я вас у нее украду. Что скажете, а? Сменим обстановку? Пройдемся по коридору чуток? — и ее обтянутый зеленой медформой бюст туго колыхнулся в опасной близости, когда Кенди наклонилась чтобы якобы поправить под Дереком подушку. Ладони проскользили по его плечам при этом абсолютно умышленно назойливой, липкой лаской. — А это зачем? — Моргану хотелось отодвинуться: медсестричка клеила его без зазрения совести, но был не ясен мотив. На душе стало совсем уж как-то пакостно. — Ну знаете, кофе и пирожные из кафе, хорошая беседа? Вы, я слышала, из FBI, и наверняка вам есть чем заинтересовать девушку, да и у меня найдется чем посплетничать.       Теперь стало более чем очевидно — деваха была падка на жанр тру крайма и сама по себе особа агента ее интересовала постольку поскольку. Исключительно в качестве приложения к кровавым подробностям. И какое удачное обстоятельство, что на это приложение было приятно взглянуть. Точнее на то, что ниже плеч.       Наверняка она и имечко себе сменила чтобы стать хоть чуточку ближе к звездам рубрики. Кто она на самом деле? Какое имя дали ей при рождении? Должно быть до ужаса заурядное, что неимоверно бесило ее. Энни? Молли? Лиззи?       «Точно! Элизабет!»       Морган представил себя осторожно ковыляющим в обнимку со стойкой капельницы и травящим байки про серийных убийц, пока его пятая точка сверкает в прорези рубахи... Нет, в любое другое время он бы ответил явным согласием — какое-никакое, а развлечение — но... Дело даже не в том, что сейчас он был далеко не красавец, и не в отсутствии на нем штанов. Как раз это больше помогло бы, чем наоборот. Дело было в обещании, данном самому себе не далее чем пару дней назад. Самое время было старой собаке разучить новые фокусы и выйти с ними на арену.        Морган не колебался ни секунды.       «Пошла ты, Элизабет!» — Кен-ди, — процедил он, нарочно разделяя слоги, — чтобы посплетничать, нам необязательно куда-то идти. Тут тоже можно. Я быстро справлюсь, и глазом не успеете моргнуть. Вы интересовались, чем я недоволен. Что ж, расскажу. — он отщелкнул крышку сотового и в пару движений нашел фото «Риты». — Посмотрите-ка на этого уродца. Его купила подруга в качестве подарка на день рождения моему бойфренду. Я попросил ее найти что-то, что напоминало бы ему обо мне, пока меня нет рядом. Понимаете? Я — тут, он — там, сам я никак не мог. Сам я бы купил фиалку или еще что-то, способное порадовать цветением. Но сами видите что она наделала. Как по-вашему, похож я на кактус? Знаю, сейчас я вроде сбитого грузовиком опоссума, но попробуйте представить что там под всей этой неземной красотой на лице. А? — Вот уж что вы напоминаете больше всего, так это как раз кактус, мистер Морган. Ну и заодно сбитого грузовиком опоссума. Хотя, это скорее скунс. Хорошо перемололо, так сразу и не разглядеть. — Кен-ди, вы что, обиделись? — Дерек ощутил прямо таки по-детски ехидный восторг! Может, он и поступил некрасиво с Лжекендалл, зато в другом совесть его осталась кристалльно чиста. А денечек и впрямь начинал налаживаться! — Нет, что вы, какие еще обиды. После обеда принесу вещи, но для начала разлучу с подружкой. Сразу как она закончит делать вас счастливым. — девушка с брезгливой гримасой подкрутила колесико регулятора на максимум и выплюнула, — Надо вас поскорее спровадить к вашему бойфренду. Вдруг еще решит, что с кактусом ему куда лучше. И Морган наконец-то нашел в себе возможность пусть и криво, но улыбнуться. — Морган! Морган, убери их! — ватную тишину гостиной, до того нарушаемою лишь мерным глухим ходом старинных часов да отдаленным собачьим лаем, прорвал пропитанный ужасом вопль Рида, со сна немного невнятный, но только не для Моргана. Тот с первого звука распознал в интонациях Спенса нешуточный призыв о помощи. — Быстрее, Морган, убери, убери их!       Ему понадобились целых десять секунд чтобы, вырвав себя из глубин кресла преодолеть детскую в три огромных шага, рывком распахнуть дверь и дернуть шнурок торшера. Отфильтрованный матовым абажуром свет проявил из полутьмы скомканный гормошкой плед, съехавший на пол, сбитые к ногам декоративные подушки и жмурящегося, хватающего воздух ртом Рида. Ему снова снился плохой сон, и все еще находясь наполовину в нем, тот не вполне понимал, что с ним такое, и на чьем он диване. Тусклая лампочка нисколько не помогала. Мрак по углам лишь уплотнился — маятник напольных антикварных Stern медно посверкивал в нем, отсчитывая секунды.       Так. Так. Так. Так.       Немного он отсчитал. Бриджесы, Эми и Фред, вмиг ссыпались со второго этажа, возмущенно барабаня босыми ступнями по деревянным ступенькам. Кто-то из них ударил по выключателю верхнего освещения, и теперь всем нещадно резало глаза после комфорта полумрака. Стало очевидно, опасности нет ни малейшей, и они в противоречивых чувствах замерли на полдороге. — Что здесь происходит? — это была им принадлежащая просторная гостиная и их розворошенный кошмаром Рида диван. И они были очень даже вправе задавать подобные вопросы. Спенс уставился на них, влажно блестя отчаянием в зрачках: он наконец-то вернулся в реальность и пришел от нее в бо́льший ужас, нежели от пережитого во сне. Оба они, Морган и Рид, были приставлены к супругам Бриджесам вовсе не дрыхнуть на чужих мебелях, и уж тем более не нарушать ночной покой. Агенты FBI нужны были в этом доме на случай, ежели похитителю пятилетнего Майкла Бриджеса вдруг вздумалось бы позвонить среди ночи. — Сэр, мэм, извините, все в порядке, — Морган наблюдал как раздраженно эти люди переминаются с ноги на ногу, как с явным презрением кидают взгляды на влажно блестящий лоб, на дыбом вставшие вихры Рида, и в сердце его заворочалась злая нетерпеливая досада. Бриджесов нужно было поскорее спровадить. Прямо сейчас. Немедленно! Он желал чтобы они исчезли. Испарились. Переместились куда-нибудь. Да хоть бы и на Эпсилон Эридана! К чертовой матери! Он, Дерек Морган, должен был сию секунду прижимать к себе бешено колотящееся сердце Спенсера, шепча нежную чушь во вспотевшую его макушку. Ему было бы позволено на несколько драгоценных мгновений проявить свою слабость и принять чужую. А вместо этого он вынужден держать лицо и долдонить извинительные банальности, пока Спенс справлялся в одиночку. И Дерек сделал, что мог: принял на себя всю мощь негодования взвинченных в своем горе до предела людей и заслонил вид и на взрытый плед, и на оскверненные подушки. — Мы не можем спать в собственном доме от криков, а вы утверждаете, что все в порядке? — Эми вовсе не горела желанием ни растворяться в воздухе, ни перемещаться в чужое созвездие, ни даже просто-напросто свалить туда, откуда она там явилась. А уж муж ее и подавно! — Мы вас напугали? Извините, — Морган выставил перед собой руки с раскрытыми ладонями. Так рекомендовано общаться методичками с любыми неспокойными гражданскими. Эту позицию — обезличить Бриджесов, низведя до схематических человечков из брошюры — Дерек занял с особым темным удовлетворением. — Вы же, вроде, агенты долбаного FBI, вы тут чтобы мы чувствовали себя в безопасности. А мы этого как раз и не чувствуем! — человечек под номером один не унимался. — Сэр, идите наверх, постарайтесь уснуть. Это недоразумение. Такого больше не повторится, даю вам слово, — Морган знал, если эти надавят еще хоть чуточку, Рид непременно захлебнется волной вины. Допустить этого было никак нельзя. — Уснешь тут, пожалуй, — Фред сдался первым, пряча взгляд, он как будто бы нехотя отвернулся и раздражающе медлительно поволокся в спальню. Человечек номер два же оказалась не из тех, кто так запросто отступается. Как и все женщины, она чуяла нечто тонкое, эфемерное, что повисло в гостиной, будто заблудившийся в стенах отголосок ноты верхней октавы. И Эми ни за что на свете не ушла бы, не сунув носа в эту тайну. — Что с вами? — уяснив, что из Моргана она выжмет не больше, чем из камня, Эми Бриджес взялась за более податливый материал. Она требовательно ощупывала глазами корчившееся отчаянием лицо Рида, прикидывая наиболее уязвимое место. — Мне снился кошмар, извините, — Рид потихонечку приходил в себя и уползал в защитную раковину. Момент безвозвратно уходил, и Дерек все больше начинал ненавидеть Эми. Какое она вообще имела право? — Про него? Про моего Майкла? — интуиция подвела, и она взяла ложный след, слава тебе господи. Какой Майкл? Будто во вселенной существовал лишь ее ребенок и ничего более. — Нет, что вы. У меня собственных скелетов в шкафу хватает, — Рид подобрал уголок пледа и теперь натаскивал его на себя, уходя в кокон не только чувствами, но и буквально. Наружу торчала одна взлохмаченная голова. — Вы знаете, я боюсь закрыть глаза. Боюсь увидеть в кошмаре моего сына мертвым, — она все еще пыталась пробиться: тщетно, теперь, зная Рида, ей светил только научпоп доклад о лженауке интерпретации сновидений. Его раковина захлопнулась наглухо. Таинственное нечто оборвалось, умолкнув, так и не давшись в руки никому. — Мэм, я знаю, всем нам непросто, но лучше идите наверх и постарайтесь поспать, завтра предстоит трудный день. Прошу вас! — и Эми Бриджес наконец-то послушалась. День и впрямь предстоял сумасшедший: похороны маленького Итана Хейнса, первого в цепочке жертв. Хотч настоял на присутствии каждого причастного.       Дверь спальни тихо скрипнула, закрываясь.       Верхний свет погас, и в полутьме, разгоняемой только бледно-молочным бельмом торшера, глухо постукивали — так-так-так — напольные Stern. И более не раздавалось ни звука. Морган не смел двинуться: примерз к месту, так и не повернувшись лицом к Спенсеру. Ему казалось, как только обернется, все станет по-прежнему; ему придется уйти в пустую холодную детскую и сидеть до рассвета, катая на языке прокисшую, не имеющую смысла и веса невысказанную нежность. И откинуть ее в итоге за ненадобностью. После же делать вид, будто и впрямь не произошло ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться. Поэтому тянул время.       Так.       Так. Так.       Так. Так. Так. — Морган? Можно я попрошу тебя побыть тут со мной? Ты не против это сделать?       Так? Так?       Что-то обжигающее скакнуло у Дерека внутри из живота в горло. Такого просто не могло случиться! Спенсер не из тех парней, которые запросто могут признаться, что нуждаются в мишке для объятий. У таких всегда «все нормально, спасибо». И не подступиться даже если у него кость торчит наружу. А тут вдруг... — Спенс, малыш! Да я на тебе штаны тушил, пока все вокруг горело, а ты меня спрашиваешь, могу ли я посидеть с тобой. Это самое малое, что я хотел бы для тебя сделать. — Тогда иди сюда, — Рид похлопал по своему гнезду из пледа. — И не выключай свет. Пусть будет. — Как скажешь, — и все еще мешая облегчение с недоверием к происходящему, Дерек опустился на пол рядом с диваном, навалившись спиной на жесткий валик подлокотника. На плечо его тут же несмело прокралась ладонь с ледяными пальцами и чуть сжала. — И давай-ка договоримся, в следующий раз мы выкидываем ненужную часть с просьбами и сразу переходим к утешительным обнимашкам. Я готов на это всегда. Ты понял? Я родился готовым! — Морган, ты меня пугаешь, — ни капельки не испуганно, а даже как-то сладко шепнул Спенс. — Меньше всего ты похож на человека, которому понадобятся утешительные обнимашки. — Уверен, что следующая очередь за мной? — Как знать, как знать. Я же потерял контроль. Навел панику в чужом доме. По мне ползали пиявки. Это было отвратительно. — А мне определенно нравится мысль, что в качестве спасителя ты выбрал меня. — Нашел время для шуточек. Но в чем-то ты прав. Там, во сне, мы нашли мертвого мальчика в подвале чьего-то дома. Полагаю, моего. Подвал — это же подсознательное обращение к основанию личности. Ведь так? — Ага! Я все же туда пробрался, в этот твой чертов подвал! Это точно что-то да значит. И ты по-прежнему утверждаешь, что не веришь в анализ снов? — Скажем, Фрейд уступил свои позиции. Но Юнг еще держится. — Я бы променял как раз старину Карла на проказника Зигмунда. — Неужели ты предпочел бы манифестацию...       Этого Морган уже не вынес — прижался губами к пальцам Рида на своем плече, дохнул горячим. И тот моментом умолк, захлебнувшись рвущейся лекцией. Моргану отчетливо понравился произведенный эффект и он закрепил результат, влажно чмокнув еще пару раз стремительно теплеющую кожу чужих фалангов. — Дерек, пожалуйста прекрати, — всхлипнул Спенс. — И зачем бы мне это делать? — Мы на работе, мы в чужом доме и я не... — Что ты «не»?Договаривай. — Я не захочу этим ограничиться. — Ты прав, неловко выйдет, если мы разбудим Бриджесов еще разок. — Ты хоть когда-нибудь бываешь серьезен? — О чем ты? Я серьезен, как раковая опухоль. — Ты понимаешь, что этот мальчик скорее всего умрет так же, как тот, из моих снов, а я ничем не могу помочь? Мне не до поцелуев и не до смеха уж точно.       Морган помолчал, слушая сухое медное таканье часов, дал мыслям время собраться и оформиться. — Вот что. Я спрошу — ты ответишь. Только правду, Рид. Без наебок. Зачем ты стремился попасть в FBI? Что бродило в твоей голове? — он накрыл своей ладонью руку Спенсера и весомо сжал, давая понять, — все, что сейчас происходило, уж точно никоим образом не относилось к юмору. — У нас в морской пехоте служило немало тех, кто на подобный вопрос браво чеканили про службу во благо родины. И все они пиздели, Рид. Все до единого. Не бывает таких долбоебов, что идут служить исключительно идейно. Ну кроме, разве, абсолютнейших кретинов. Но этих в пехоту не берут, отсеивают еще на подлете. Так вот. Каждый, кто выдает себя за идейного, прячет где-то глубоко настоящую причину. И каждый вроде как идейный напрочь ненадежен, — и Дерек как сумел обрисовал ситуацию. Липовые патриоты были вечной головной болью. Они срывались на наркотики и выпивку, уходили в самоволки, находили места потише и ветку покрепче. И в критический момент не следовали приказам. Служба не была для них. И они не были для службы. — Но ни в жизнь бы в этом не признались. Так что давай, колись, какие угрюмые тайны ты в себе носишь? Я их носом чую.       Рид также стих, замерев. Даже, казалось, не дышал. Затем его пальцы дрогнули и переплелись с пальцами Дерека. — Джон Уговорщик, — припечатал он. — Что? — откуда-то из глубин памяти вынырнуло нечто вроде нездорово воодушевленного глазастого пипидастра. — Что я слышу? Долбаная «Скала Фрэгглов»? Рид? Серьезно? — Вполне. Уговорщик в каждой серии умел убедить любого слышать свои слова. Я же существовал будто отдельно, сам по себе, в вакууме. У всех в детстве были динозавры, машинки и солдатики. И мечтали они о велосипеде или огромной железной дороге. И рано или поздно получали. — А ты — нет? — Все, что у меня было — это мамины книжки да тетради. Она пичкала меня стихами Мервина и текстами Боба Дилана. Суть Мервина в отречении от себя как центра всего происходящего в мире. Маме нравилось, когда я заучивал их стихи наизусть, проводил параллели с сонетами Шекспира и основами дзен-буддизма. Она считала, что в своей поэзии они описывают наши жизни. Понимаешь? Ее параноидальная шизофрения совершенно не оставляла в этом всем места мне и моим желаниям. Моя мечта — быть услышанным, быть центром мира, его движущей силой, а не мопед и не грудастая Гаечка из бурундуков-спасателей. — Тогда у меня для тебя хорошая новость — ты на своем месте, Джонни. Тебя слышат. Я тебя слышу. Можешь быть уверен, этого ребенка ты спасешь, — и Морган снова поцеловал Спенсера в костяшку большого пальца. — А теперь давай-ка на боковую. Как фрэгглы разделим сон голова к голове. — Может... — Неа! Не может! В этом ты меня не убедишь, уговорщик Джон, не пойду я ни в какую детскую, мне и тут сидя будет неплохо. — Спасибо тебе, Обратное Дно, — и Рид завозился в своем коконе из пледа, устраиваясь удобнее.       Морган зафыркал, давясь от смеха. Так вот каким он виделся со стороны — безалаберным и шумным весельчаком. А вовсе не надежным и обязательным Гобо. Что ж, в системе ценностей времен детства Рида было определенно нечто более фундаментальное и притягательное, нежели казалось на первый взгляд. Морган и сам, может быть, представлял бы себя Обратным Дном, если бы не гибель отца. Вероятно, где-то глубоко внутри он таким и оставался, и Спенс не мог этого не разглядеть. — Премного благодарен, что не Мисс Пигги! — Брось, не так уж ты безответно влюблен, а из той истории ты скорее Крейзи Гарри, — теперь уже очередь смеяться была за Ридом.       Stern густо и звучно отбили полночь, отсекая вчерашний день. — Спи, центр моего мира, — не удержался Морган от некоторой слегка глупой чувственности. — Завтра уже наступило.       Райли Дженкинс — вот как звали того мальчика из снов Рида. Райли Дженкинс. Тот умер больше двадцати лет назад, но продолжал тихо бродить личным минотавром в темных закоулках лабиринтов цепкой памяти Спенсера. Там бы он и оставался, если бы BAU не пришлось оказаться в Вегасе по случаю, сходному с тем, старым. И тогда взбудораженный эйдетический мозг Рида выпустил на волю монстра.       Пятилетние Итан Хейнс и Майкл Бриджес оба были похищены чрезвычайно аккуратно. В одно мгновение они играли рядом с родительским домом, а в следующее уже испарялись без следа. Первого мертвым нашли спустя неделю, а за второго еще предстояло побороться. И напрасно Хотч предполагал, будто бы подсознательно Рид хотел отстраниться от дела. Напротив, после ночи, проведенной у Бриджесов, тот взялся за поиски с удвоенной силой. Собственно, ему и принадлежали все опорные выводы, раз за разом кидавшие расследование далеко вперед. Не мужчина уводил мальчиков из-под носа родителей — женщина. Так сказал Рид. Три минуты телефонного разговора — не прихоть, а привычка к больничным порядкам пациентки клиники для душевнобольных. И эти слова вскоре подтвердились. Хотя никто и не вздумал бы подвергать их сомнениям, кому как не Риду было разбираться в подобном. Клэр Бэйтс и впрямь долгое время содержалась в Lou Ruvo Center. Сколько еще лет ей удавалось бы обитать в социуме, кто знает. Отказ от лекарств во время беременности сделал свое дело — галлюцинации вернулись. Органы опеки не дремали, младенца у Клэр забрали спустя неделю. Путая явь и иллюзии, она крала чужих малышей, замещая ими своего потерянного сына. Дети следовали за ней, ведь женщине они чаще всего доверяют без всяких сомнений и вопросов. Она кормила их грудью, одевала, причесывала, укладывала спать, и снова, и снова переживала травмирующий момент расставания со своим собственным ребенком. Не появись она на похоронах Итана, ее искали бы гораздо дольше, и тогда кто знает, сколько бы еще детей пострадало.       Эми Бриджес совершила почти невозможное — ее материнское чутье, ее женская интуиция совершили почти невозможное. «Это она!» — указала Эми на блондинку на видео с похорон. «Я чувствую, это она». — Майкл у меня! Он со мной! — лопнул нервным аккордом в гарнитуре голос Рида. Вовремя.       Так неимоверно вовремя.       Костер, полыхавший во дворе дома Клэр отчетливо вонял бензином. Сумасшедший плотоядный цветок, расцветший посреди бела дня алчно глодал поленья. Огромная канистра, кинутая неподалеку не оставляла простора воображению — там, в алом сердце пламени, кипит чудовищная температура, намного выше той, что можно получить без участия горючего. Уж кому как не Моргану было помнить такое. В этой раскаленной костровой сердцевине корчился, стремительно обгорая, кулек из нежно-голубенького одеяльца. Клэр швырнула своего «ребенка» в сосредоточие жара и теперь стояла, обняв себя руками и раскачиваясь, точно баюкая. И даже зная, что внутри никак не может быть Майкла — Дерек отчетливо слышал добрую весть — он готов был нырнуть в бензиновый ад. Но одеяльце развернулось, раскрывая содержимое. Сквозь лепестки огня на Дерека таращился круглыми глазенками бежевый плюшевый медвежонок. Синтетика шубки его за несколько секунд спеклась в грязно-коричневые комки. От чудовищной температуры что-то внутри игрушки замкнуло, и треск поленьев ненадолго заглушила нежная мелодия колыбельной. Впрочем, ненадолго. Скоро и она сдалась под натиском голодного пламени. И Дерека отчетливо передернуло: химическая вонь стояла невыносимая, но хрипящие ноты умирающей музыки были во сто крат ужаснее. Мелодия эта продолжила играть в его голове и тогда, когда Рид показался в проеме двери с Майклом на руках, и позже, когда задний двор наводнился людьми и костер залили пеной. И до самых сумерек она, призраком, все витала над этим местом.       Тем вечером Морган все хотел спросить у Спенсера, что за звуки жили внутри медвежонка, но так и не успел. Сначала вокруг закипела работа экспертов-трасологов, затем примчались медики, и Эми и Фред Бриджесы, и журналисты, и бог знает кто еще. И он никак не мог остаться со Спенсом наедине хотя бы на пару благословенно тихих минут.       А затем Рид исчез.       Тот человек, чей сон Морган охранял минувшей ночью, растворился без следа. Райли Дженкинс проступил наружу, всплыв из глубин памяти Спенсера, и затмил его сознание. Дерек был готов к чему угодно, кроме этого. Разум Рида всегда представлялся ему нерушимой константой. Чем-то сверхъестественно незыблемым, что не может пошатнуться из-за каких-то детских воспоминаний, пусть и довольно говенных. Потому как именно это Дерек наблюдал — затмение рассудка. И что он мог этому противопоставить?       Например, похитить Рида тем же вечером, запихнув в розовый кадиллак и отвезти в Маленькую белую часовню. Где и объявить их мужем и мужем, кинув фальшивому Элвису пятихатку.       Все равно то, что было в Вегасе, там и остается навсегда.       А вот еще идея — вымолить у Хотча пару дней передышки и купить билеты куда-нибудь к черту на рога. Желательно с тростниковой крышей и регги группой в местном баре.       И плевать, если Спенс ненавидит песок в трусах и радужные береты. Миллион поцелуев в морщинку на лбу все всегда исправляют. И dos margaritas конечно же, а ежели нет — tres и повторить, включая поцелуи.       Или так — не ехать вовсе никуда. Запереться вдвоем со Спенсом в пентхаусе Fountain View. Подпоить и выпустить его оттуда не ранее, чем они наконец-то переспят среди крошек от тако и пестрой россыпи пуговок m&m's.       Шикарный вид из окна? О чем вы, какие неоновые огни? «Мы смотрели «Эту замечательную жизнь»». И они честно старались. Где-то полминуты!       Нет, ничего из этого не случилось. Точнее так. Сказать, что Морган воплотил ноль пунктов этого плана — это не сказать ничего. «Ты случайно не знаешь, чем можно заняться ночью в Вегасе?» — вот чем Дерек отделался вместо того чтобы действовать.       «Чем заняться?»       «В Вегасе? Ночью?»       «О господи боже ты мой, нашел что спросить, идиота кусок.»       Невиннейший флирт его улетел не по адресу: Рида уже целиком поглотил замысел, и тот стал глух ко всему, зациклившись на цели. Романтика ли, проза ли жизни — все ускользало из фокуса внимания. И что бы он ни делал, и что бы ни произносил, всюду была отчетливо заметна некая доминанта, что превращала любые возражения в бессмысленные. Или того хуже — опасные.       Потому как имя той доминанте было — Райли Дженкинс. — Я задержусь еще на пару дней: давно не был у мамы. Увидимся в Вашингтоне, — соврал Спенсер не моргнув и глазом. И не посовестился состряпать эту свою робкую заискивающую улыбочку. Знал — она безотказно работала в ста случаях из ста. Бил прямой наводкой, поганец!       Чем же этаким сногсшибательным можно занять себя в городе грехов Морган вскоре усвоил. Занятия эти не имели ничего общего ни с ломберными столами, ни с шикарными тачками, ни с шоугелз в страусиных перьях и стразах. Огромная игровая площадка для взрослых? Я вас умоляю! С этими иллюзиями Морган распрощался. Ни ровные ряды пальм Стрипа, ни полированый обсидиан пирамиды отеля Luxor, ни днем и ночью пылающее огнями, словно око Саурона, High Roller больше не манили. Сверх того, они стали убогой картонной декорацией к подлинно магнетическому действу — Спенсер Рид выпустил на волю все свои темные стороны.       Жалел ли Морган последующие три дня, что остался? Ни секунды! Начиная с того мгновения, когда стало понятно, что домой они с Росси не летят, тот развернул его в гостиничном лобби, махнув ладонью, словно дирижируя — «Ты же понимаешь, что ситуация выходит из-под контроля?» — и до самого конца. Нет, вовсе не сожаления испытывал Дерек. Наиболее подходящее определение его чувствам — изумление. Мрачно-едким потрясением был пропитан каждый из трех дней: Спенсер Рид, как истинное дитя Лас-Вегаса оказался тем еще шулером. Играть с ним — себе дороже, проиграешь все, от розового кадиллака и до песка в трусах. О dos margaritas в качестве утешения можно забыть вовсе. Дыра в кармане — пустяки по сравнению с кратером на месте воздушных замков!       Давненько не видел он маму! Да ну? И, как это обычно бывает, маленькая ложь вскоре потащила за собой вранье куда крупнее. Убийство Райли Дженкинса уйму времени как поросло коркой архивной пыли, а голову детектива Хайета посыпало солью с перцем. Рида это не смутило ни в малейшей степени, он сдул мезозойские наслоения и с картонных папок, и с памяти детектива. Прикрывшись наспех сочиненным исследованием, лихо свинтил материалы дела из участка — хватило молнией сверкнувшего значка агента. Никому и в голову не пришло остановить его с добычей — большой коричневой коробкой. — Что это вы тут делаете? — первым же делом прощупал почву Спенс, застукав в своем номере Моргана и Росси, развалившихся в креслах перед плазмой. Экранные страсти «Молодых и дерзких» ничуть не заинтересовали его; впрочем, они не увлекали и Дерека, тот с трудом отличал одну героиню от другой и под дулом пистолета не смог бы вспомнить, кто из них есть кто. Совсем не это было важно в тот момент. — Ты что же, не рад нас видеть, — меланхолично констатировал Росси, хрустнув фисташкой, будто ставя многозначительную точку — никак не знак вопроса. — Рад, — без малейшего энтузиазма отозвался Рид и опустил свою ношу на небольшой круглый столик настолько бережно, будто внутри содержалась нитроглицериновая бомба. Чихни — и все взлетит на воздух. — Вижу, вы времени зря не теряли, — он кивнул в направлении живописно просыпавшихся снэков и кабельного накала страстей. — Да и ты нашел чем заняться, — продолжил ему в тон озвучивать очевидное Дейв. Он не сделал ни единого жеста в сторону того, что конкретно имел в виду, но любой бы понял, о чем шла речь. Коробка. На первый взгляд успешно вписавшаяся в интерьер номера. Она будто всегда стояла тут, на столике цвета венге, повторяя оттенком и рисунком настенные панели. Настолько же деревянные, насколько возможно это стандартному икеевскому картонному боксу для хранения бумаг двенадцать на двенадцать дюймов с узорчиком под древесный спил. Примерно на ноль целых ноль десятых процента. И на ровно такое же число процентов безвинная. Идеальная ее мимикрия могла бы обвести вокруг пальца кого угодно. Кроме тех, кто наблюдал армию точных клонов этой коробки на своих столах каждый божий день. Разнились лишь даты, имена, индексы архивных шкафов и почерк рук, выводивших все эти надписи — начинка же неизменно была убойной.       Эта остро пахла проблемами, Морган мог бы поклясться чем угодно. Воняла застарелой, настоявшейся до состояния уксуса бедой. Только открой крышку — и тебе кранты. — Ты должен на все сто процентов быть уверен, что это так уж необходимо тебе, — в ту секунду Дерек еще рассчитывал на здравый смысл. — Есть вещи, о которых лучше вовсе не знать. — Не понимаю, почему я могу быть не уверен, раз я уже это делаю? — Рид взвился моментом, непокладисто насупившись. — Я всю свою жизнь получаю от подсознания сигналы, которые велят мне разобраться в случившемся. Игнорировать их и дальше — просто преступление против себя. В любом случае я зашел слишком далеко чтобы повернуть назад. — Ну хорошо. Хорошо. И куда же именно ты зашел? — Дерек поймал себя на том, что его тянет сцепить руки в замок и едва успел сдержаться: Спенс не сделал пока ничего такого, от чего нужно было бы защититься. Однако же в голове его все настойчивее билась мысль — происходящее для них не окончится ничем хорошим. — У меня есть подозреваемый. И это — мой отец. — Подожди-ка! Ты ведь осознаешь, что то преступление было совершено на сексуальной почве? — у Дерека пол уходил из-под ног. — Что мы ищем педофила? А тебе придется через это пройти с собственным отцом. Тебе нужно будет видеться с ним. Разговаривать. Поднимать неприятные для тебя темы. — А ты считаешь, что я не в состоянии заранее просчитать риски, связанные с ходом расследования? — Рид! Я вовсе не это хочу сказать. — А что? Мне будет — что? Больно? Плохо?       «Тебе будет!»       «Будет плохо. И больно. Если к тебе вдруг вернутся воспоминания о насилии.»       «Нам обоим будет!» — Такого ты мнения обо мне? Да? Что я позволю чувствам затмить мой разум?       «Малыш! Да это уже произошло!» — вот что настоятельно всплывало из самых глубин души Дерека. Но он только утопил эти свои мысли еще глубже, проглотил их, не дав вырваться, и отступил. Для этого не потребовалось никаких запредельных усилий — вышло будто бы само собой — стоило заглянуть в подернутые злой решимостью черты любимого человека. И вот Дерек уже умолк. Сколько раз его подводил непокорный язык? Может, уже хватит? Может, иногда нужно заткнуться? — Ну что ты, конечно же у тебя хватит и хладнокровия, и профессионализма! Прости, не хотел тебя задеть, — стоило ли прикрутить фонтан правдолюбия ради одобрительно вздрогнувшего, враз посветлевшего лица Спенсера? Определенно — да.       Впрочем, «хладнокровный и профессиональный» — эти понятия, твердые, отдающие ружейной смазкой, сравнимые с удобным прикладом бронебойной Barrett M82, в исполнении Спенсера Рида абсолютно не равнялись со «сдержанный и дипломатичный». И уж тем более не с «правозаконный». Ясно было как день, что он не станет дожидаться ордеров или благословений от начальства. Идти напролом — этим принципом он руководствовался, но никак не юридическим справочником. Спенсер подобно сверхмассивной черной дыре притягивал к себе все новые и новые объекты, и они каким-то магическим образом начинали двигаться с нужной ему скоростью. Под напором этого притяжения в конечном итоге сдались и детектив Хайет, и Лу Дженкинс. Капитулировала адвокатская контора Wieder Kirschenbaum and Moore, и лично сам Уильям Рид, тот еще твердый орешек, выбросил белый флаг. При этом Спенсер вовсе не был мил и не улыбался во все тридцать два, как это обычно проделывал Дерек чтобы добиться нужного от людей. Напротив, излучал мрачную, враждебную, импульсивную решимость. Непостижимо, но даже ночные бабочки слетались на этот темный, интригующий флер. Отрицать его было бесполезно — Дерека самого тянуло непереносимо. «Только глянь! Сейчас кое-кого уведут у нас из-под носа», — бросил Росси, и брови его насмешливо вздернулись: в ту самую минуту на Спенсера неуклонно надвигалась донельзя раздетая дамочка, томно прогибаясь в талии дабы выпятить свои и без того внушительные буфера. «Ты бы присматривал получше за дитем, подхватит еще чего-нибудь нехорошее». Сомнений в принадлежности мисс силиконовые сиськи к дамам полусвета не оставалось. Не удивительно, они все же находились в холле отеля в окружении одноруких бандитов и барных стоек. В этот интимно освещенный омут, где сама атмосфера располагала к мимолетным и легким деньгам и связям, на охоту заплывали и дорогие зубастые жрицы любви, и рыбешка поменьше. Вроде той дешевки, что липла теперь к Риду. Тот не дал бы прикоснуться к себе незнакомому человеку, — тем более проститутке — но ревность против воли горячим спазмом скрутила Дереку внутренности. До него не сразу дошло, что Росси шутит. Он уже не в состоянии был отделять каламбуры от того, что ими не не являлось. Росси же больше забавляло, чем пугало преображение Спенсера. Он всего пару лет как избавился от привычки по любому поводу делать пометки в маленькой записной книжечке, но по всему было видать, теперь его тянуло настрочить целый конспект. «Я что, нянька ему, что ли», — огрызнулся Морган. Больше по привычке — не стоило забывать, нынче весь BAU был в курсе, что за роль он себе выбрал. «Не кипятись, кажется, Рид и сам прекрасно справляется». Тот и вправду уже порывисто отчалил со своего места, так толком и не взглянув в сторону труженицы панели. А вот на Моргана он как раз смотрел, причем будто взяв того на прицел. И в глазах его определенно горела идея. — Если никто не может мне помочь, а тот, кто может, — не хочет, тогда я сам помогу себе. Нам нужен сеанс гипноза.       «Нам?» — только и успел изумиться Морган про себя.       Это, как потом оказалось, был его последний шанс на "них". Но он просвистел мимо, этот шанс, и тут же улетучился. Росси — кто бы сомневался — вот он взял все в свои руки. Надо думать, в исключительно исследовательских целях, а вовсе не по доброте душевной. Откопал тут же какую-то старую свою знакомую, практикующую гипноз, и вызвался сопровождать Спенсера на сеанс. «С Ридом поеду я, ты там наломаешь дров» — звучало как директива, и Морган не стал ни выгрызать зубами свое право на присутствие, ни оспаривать плодотворность сомнительных методов, лишь коротко кивнул, в который раз отступаясь.       А стоило бы вмешаться. Против ожиданий погружение в детские воспоминания через гипноз только запутали Рида еще больше. Туманные картины умножились — интерпретаций не пришло. Опять всплыл сквозь годы какой-то чертов костер, в котором кто-то что-то сжигал. Существовал ли он на самом деле или являлся плодом детского воображения? Символом нечто иного? Ответов на это не было. Этот след из хлебных крошек в ночном лесу вел в никуда. Казалось, что рассудок — единственное, на что всю жизнь полагался Рид — подводит его, и от отчаяния он настолько не походил на себя прежнего, что на него больно стало смотреть.       Будь Дерек Морган проклят, если когда-либо слышал хоть одну историю игрока, в которой были бы сплошь удача да выигрыши. И как истинное дитя Лас-Вегаса, Рид проиграл, поставив прямую ставку на цифру, тогда как нужно было играть вовсе не в рулетку. Райли Дженкинс стал жертвой педофила, это — да. Но Уильям Рид не был в этом виновен. Точно нет. Единственная вина его была в том, что он не был создан для жизни под одной крышей с гениями и параноидальными шизофрениками.       Оказалось...       Мать его… Все оказалось не тем и не так.       Все аб-со-лют-но, мать его, было не тем, чем казалось.       Гарри Майклз — так звали убийцу Райли. Лу Дженкинс — вот имя убийцы Гарри Майклза. Отец отомстил за сына. Ближайшие друзья покрыли преступление. Детектив Хайет не дал делу раскрутиться. Круг замкнулся. И должен был оставаться таковым навечно. И только Спенсер все это время носил в себе фитиль чтобы однажды подпалить его и разнести на кусочки свое и чужое прошлое.       Ранним утром понедельника все они, Дерек Морган, Спенсер Рид и Девид Росси выехали из своих номеров в Fountain View. Закрыли двери, почти не разговаривая спустились на лифте в лобби, сдали ключи и сели в такси. Устало и чуть растерянно молчали всю дорогу до аэропорта, пряча друг от друга взгляды и так и не решившись ни обсуждать прошедшие дни, ни подытоживать хоть что-либо. Сохраняли молчание и позже, пока шли на посадку. И все это время Рид, окаменев лицом, двигался механически напряженно, словно нечто незримое никак не могло отпустить его. Но как только шасси самолета оторвалось от бетона взлетной полосы, его пальцы, стискивавшие подлокотники, разжались, спина ссутулилась и взгляд наконец поплыл. Скоро, обмякнув тряпичной куклой, он скрючился в своем кресле, будто тяжесть всего того, что он проделал, навалилась и изогнула его. Голова его как-то рывком свесилась набок и очень скоро пристроилась на плече Моргана. Сидящий от них через проход Росси впервые за утро глянул в упор, но не насмешливо, как в последнее время у него повелось, а наоборот, со смесью сострадания и восхищения, словно Дереку выпала потрясающая честь погибнуть во благо науки и спасения всего человечества. Умирать тот никак не был расположен, но более чем уловил мотив: Девид сочувствовал ему заранее. Спенсер Рид не был человеком, с которым можно прожить простую и счастливую жизнь.       Домашний аэропорт Рейгана обнял их своими теплыми золотисто-терракотовыми объятиями. Каким-то образом огромному терминалу обычно удавалось казаться уютным. И Рид шагал в кои-то веки совсем близко, то и дело задевая Моргана локтем. Но от каждого такого прикосновения у Моргана под ребрами все туже завязывался колкий узел отторжения. Да что с ним такое? Что это? Не этого ли желал он совсем еще недавно? Не он ли мечтал о том времени, когда уже можно будет позволить себе подобную близость? На это не было никаких ответов. Одни лишь бесконечные, горчащие на языке вопросы.       В кармане Спенсера коротко звякнула эсэмеской его Нокия, он вытащил телефон на ходу, но по мере чтения сбавил шаг сам и удержал Дерека, вложив свободную ладонь тому в руку так свободно и естественно, будто проделывал подобное сотни раз, а не разрешил себе вот только что. И от этого простого жеста к неприятию у Дерека примешалась адская порция жгучего, словно табаско, гнева. Еще не случившийся, но такой близкий тактильный голод — вот что породило пламенное бешенство. Дерек уже представил, как в ближайшем же времени лишится и этой прохладной сухой ладони, и неловких острых касаний локтями, и ментолового облака мотельного шампуня. Все это, поманив, исчезнет. Потому как Спенс скоро придет в себя, опомнится. И тогда... — Дерек, постой. Подожди! Джей Джей сегодня родила малыша! Посмотри, она прислала фото.       Морган и сам уже встал столбом, лишь мельком глянув на экран. Ну что он там мог разглядеть такого особенного, в самом деле? Он что, новорожденных ни разу не видел? Фиолетовых, сморщенных, похожих, пока что, больше на сердитого Черчилля без сигары и котелка, чем на мать или отца? Чему они там все умиляются? — Дерек, ты ведь поедешь со мной к ней? — К ней? Поеду? — К Джей Джей, она в госпитале. Там все наши. Поедем? - А потом, Спенс? Что будет потом, после того как мы поздравим Джей Джей? — Я не понимаю тебя. — Так я с удовольствием тебе объясню, — есть слова, которые лучше не произносить вовсе — они произносят себя сами, вырываются изо рта никого не спрашивая, и остается только в ужасе наблюдать за ними, как за сокрушительным ходом ударной волны. После них, как правило, не остается ничего целого. Но если их не выпустить, они разрушат тебя изнутри. Морган аккуратно, насколько позволил ему его гнев, стиснул руку Спенсера в своей. — Ты, абсолютно и напрочь довольный всем в очередной раз убедишься, что двигаешь вселенную вокруг себя, Джон Уговорщик. А Мисс Пигги попиздует в свою пустую и холодную хату, запарит китайскую лапшу и станет пялиться в какое-нибудь говенное ток-шоу, пока не вырубится в одиночестве. Ты получишь от жизни все, я — ни хрена. — Зря я доверился тебе, — и Рид попытался выдрать свои пальцы из мертвой хватки Дерека, не сильно, впрочем, в этом преуспев. Тот вцепился так, будто их обоих и в самом деле могло разметать далеко друг от друга предстоящим взрывом. — Неа! Нет! В этот раз я на это не куплюсь! Даже не начинай, придется дослушать до конца! Я теперь уже не уверен, что знаю тебя. Что способен разглядеть где заканчиваешься ты настоящий, и откуда начинается сраный спектакль. Потому что мой Спенсер не стал бы использовать людей, как ты это проделал со мной. И Росси. Ты использовал нас обоих. Но в первую очередь — меня. — Непохоже, что ты был сильно против быть рядом все эти три дня. - Против? Да я обязан был быть рядом с тобой. Выбора у меня не было, быть рядом или нет. Ты не совсем отдавал себе отчет в том, что делаешь. — Я не просил у вас с Росси ничего. И справился бы сам. Это вы вломились в ту часть моей жизни, которая должна была остаться тайной. — А мне кажется, ты абсолютно точно знал, что я не брошу тебя в раздрае, нуждающимся в помощи. — Мне не нужно было ваше участие. - Не путай участие и то содействие, что мы оказали тебе. Ты был на грани, будто полноприводная тачка на льду — хуй его знает куда рулить, ее носить будет, пока сама не остановится. Два эксперта в области поведенческого анализа были совершенно не лишними. — По-твоему я сумасшедший? - Нет, Спенс, но ты бываешь порой абсолютным чудовищем. Ты врал детективу Хайету. Обманул Хотча. Манипулировал Гарсиа. Мучил мать. Вытащил грязное белье своей семьи. Продолжать список? И все это не моргнув глазом! — Ты меня боишься? — Я тебя не боюсь. Я тебя — опасаюсь. Ты не остановишься ни перед чем, если тебе так взбредет в голову. — По-твоему моя вина в том, что я привык доводить все до конца? Ты же сам сказал, теперь я на своем месте. — Не передергивай мои слова. Тебя занесло. Конкретно занесло, Спенс! Ты сделал то, что сделал не во благо торжества справедливости или обретения точки равновесия. Это была месть. И не надо говорить мне, что... — глаза резало невыносимо. Сердце жгло так, будто Морган наблюдал за тремя последними секундами на таймере взрывного устройства. Собственно, так оно и было. Времени, разделенного на двоих, оставалось исчезающе мало, и оно таяло на глазах. — Нет. Все, проехали, оставим это. Я хочу сказать важную вещь — сейчас тебя заносит во второй раз. Да, для меня ты по-прежнему центр мира. Но не требуй от меня того, что ты предлагаешь. Я мог бы поехать к Джей Джей как ее друг. Ты же просишь меня сделать это вместе с тобой. Так вот, Спенс. Первый шаг к пониманию чего ты хочешь — четко осознавать чего ты точно не хочешь. И того, что подсовываешь мне ты, я абсолютно и напрочь не хочу. И делать этого не стану. С меня хватит! Ждешь, что я буду рядом — хорошо, я буду. Но при одном условии. Мы либо делаем все вместе как пара, уважая желания друг друга, слыша друг друга — да, ты тоже меня должен слышать в той же степени, как я тебя — либо не будем никак. Половина меня не устроит. Понимаешь? — Когда заносило тебя, я ни разу до тебя не мог достучаться: и сейчас ты проецируешь на меня свое теневое бессознательное. — Не пудри-ка мозги своей юнгианской херней! Хочу услышать конкретные факты, когда такое было? — А знаешь, я, пожалуй, воспользуюсь твоим советом, не стану делать то, чего не хочу. Психомоторная риторика — это не то, на что стоит тратить время. Да и ответ на свой вопрос ты сам знаешь лучше меня. Хочу я сейчас совершенно другого, — внезапно Рид подался вперед и впечатал жесткий, отчаянный поцелуй — больше похожий на борьбу, чем на ласку — в губы Моргана. А когда спустя пару секунд оторвался, последними его словами были: «Теперь ты отказываешь мне, держа меня за руку. Один — один».       И будто маркером красным подчеркнул: «Пожалуйста, не надо больше звать меня Спенс».