Небо

У суккуба голос неприятный, режущий слух. Рейстлин не смотрит в глаза меднокожей девице - следит за пальцами, теребящими колечко в тёмном соске. Лучше так, с затаённым стыдом ощущая, как твердеет плоть под свободным одеянием, чем поддаться чарам и умереть после того, как наслаждение на миг сведёт мышцы горячей судорогой. Голос демона взлетает, полоснув невидимым лезвием - обиженно: неужели этот человечишка не хочет? Неужели есть ещё те, кто способен противостоять? Рейстлин перехватытвает тянущуюся к его поясу тонкую руку и отталкивает суккуба прочь, пряча страх за раздражением в голосе: - Отойди от меня! - Слабак! Девица удаляется, покачивая точёными бёдрами, и Бездна проглатывает эхо: - Слабак... слабак... слабак... Нет... это не эхо! Это хуже, стократ хуже. Бесы скачут вокруг него, дёргая за полы мантии и за длинные волосы, дразня: - Слабак! Слабак! Узнаёшь нас, друг Рейстлин, слабак Маджере? Узнаёшь, узнаёшь? Узнаёт. - Вас здесь нет! Мне это всё кажется! Они смеются и кружатся вокруг него хороводом, продолжая выкрикивать оскорбления. - Карамон! Карамон, помоги! Кто-нибудь! Пожалуйста! Маленькая кудрявая девочка толкает его, и Рейстлин падает на острые камни, зная, что если встанет, его уронят ещё раз - как делали в его далёком детстве эти же детишки. Он закрывает руками голову и подтягивает к груди колени - страшно, страшно, страшно! А ещё больно и обидно. Рейстлин Маджере - величайший чёрный маг - плачет от страха и бессильной злости, свернувшись калачом на краю Бездны. Ему, содрогающемуся в рыданиях, не сразу становится слышно тишину. Рейстлин неуверенно отводит от лица руку. Вокруг - ничего. Над головой - небо. Пурпурное, зелёное, фиолетовое, расцветающее ярко-розовым справа и клубящееся чернотой слева, прорезаемое зигзазами серебряных молний. Живое, пульсирующее, дышащее небо Бездны. Оно глядит на него изучающе, как будто решая: жить или умереть человеку, скорчившемуся на дне существования. А потом внезапно становится им. На Рейстлина надвигается его собственное лицо, бестолково разевающее в гримасе чёрный рот и втягивающее в небытие пустоту и само себя через провалы пустых глазниц. И он, не в силах закрыть глаза, зовёт кого угодно, брата, Крисанию, маму - не мать! - лишь бы избавиться от этого кошмара!.. Наваждение исчезает мгновенно, разлетатется ржавой пылью. Голос у мамы такой, каким Рейстлин помнит его: высокий, нежный, чуть шероховатый. И красивое лицо, которое ничуть не портят горькие морщины. Она гладит своего непутёвого сына по седым волосам и рукавом вытирает с его губ кровь и желчь. - Сынок мой... любимый... как хорошо, что ты пришёл. Мне так страшно здесь было одной. Рейстлин прижимает к губам её ладонь, вдыхая родной чуть пряный запах. А потом голос становится жёстким, как бич, полосующий спину поверх старых ран, и кожа руки холодеет, и в мягких чертах любимого лица всё больше становится видна... Такхизис. Она уже стоит перед ним в одеждах из дыма и торжествующе улыбается. Нет больше тепла обнимающих рук и нет защиты - чёрные вихри кружат его, лишая опоры, и небо Бездны ломается, и слышен лишь женский смех, похожий на шорох песка. - Танцуй, мой маленький бог, танцуй со смертью и тьмой! Нет любви, мой мальчик, забудь о ней - твоя душа принадлежит мне, так иди же сюда и встань рядом! Ах... ты не можешь идти, бедный... так придёшь потом. Она жестом отзывает ветер. Тишина звенит. - Рейстлин, я с тобой, я здесь! Платье Крисании изорвано и запачкано, лицо в крови и копоти. Она бежит к нему, хромая и спотыкаясь об острые изжёлта-красные камни, и, с болезненным вздохом опустившись на колени рядом с распростёртым на земле магом, осторожно приподнимает его голову. Рейстлин закрывает глаза. - Поздно.