Звездные троны. Туннелирование

      Мне казалось, я уже отказался от собственной жизни и потерял ее. Но оказывается, еще очень даже было, куда падать.       Я снова почувствовал себя вышвырнутым в совершенно новый, незнакомый мир. Существование которого хотелось отрицать, но это было бесполезно. Прежний разлетелся вдребезги и осыпался тысячей осколков. Будто закончилось абсолютно все. Пространство, время, пятимерная модель замкнулась и окуклилась, а я почему-то оказался снаружи. В псевдо-вселенной, где все было «почти» как в старой, только без главных ее основ, а жизнь почему-то, по абсолютно непостижимой мне причине, еще продолжалась – будто и не знала, что из-под нее выбиты опоры. Как во сне. Гротескная дурная шутка, в которую невозможно поверить, хотя ощущаешь реальность каждой клеточкой, как никогда раньше. Всю ее хрупкость, абсурдность, невозможность и вместе с тем – осязаемость и плотность. Абсолютно по-новому. В начале новой вселенной.       Никогда не чувствуешь себя настолько живым, как после смерти.       И все же, где я? Зачем? Кто все эти люди вокруг?       Доннер почти ворвался в тот самый кабинет, в который совсем недавно не хотел меня пускать.       – Прошу прощенья, но если вы не видели, боюсь, я должен сказать это первым…       – Я видел… – на этом способность производить звуки у меня пропала.       – Да… – лейтенант обвел кабинет взглядом. Все экраны и трехмерные проекции показывали, бесконечно и беззвучно прокручивая, одно и то же.       – Выключите это, – с мягкой настойчивостью сказал Доннер. Ему бы во врачи, а не в военные…       – Я не могу. – У меня было странное обманчивое чувство при всем этом, будто я совершенно спокоен, чему сам поражался. Ощущение пустоты, как в гулком бочонке. Только почему-то не мог пошевельнуться.       – Надо. – Мой адъютант сам решительно подошел к столу, пару секунд смотрел на кнопки, его и самого немного подтормаживало, затем нажал нужные, отключив и проекции, и беснующиеся огоньки вызовов. – А теперь, – проговорил он все так же деловито, – боюсь, вам придется сделать обращение. Чем скорее, тем лучше. Естественно, очень скоро сюда пробьются все ответственные лица, что находятся поблизости и что не поблизости – тоже. Можете, конечно, оставить все им, все завертится и совершится само собой, но…       – Отлично все понимаю, Доннер, спасибо. Надо же притвориться, что взрыв унес не всех. Может быть, для кого-то это окажется неприятный сюрприз…       Я обратил внимание, что он осторожно похлопывает меня по плечу, будто проверяя, не свалюсь ли я в обморок от малейшего дополнительного толчка, или заранее готовясь поймать, если вдруг прямо сейчас я это и сделаю.       – Ничего, ничего, – проговорил я, уклоняясь. Кажется, я все-таки еще функционировал. Интересно. – Как ни жутко звучит, мне не то чтобы впервой. Проклятье... Не совсем мне, но это неважно – можно представить себя кем-то другим... Это помогает…       – Надо думать, что так, – фальшиво согласился Доннер. Я был ему благодарен за эту фальшь – он правильно понял, что я совершенно не чувствовал того, что нес, хотя и хотел верить в то, что это возможно... Нет, не хотел, от одной мысли об этом тошнило.       Я кивнул, вдохнул побольше воздуха на мгновение и, пока еще не успел прийти в себя, набрал на панели нужный код. «Приходить в себя» порой вовсе не следует, лучше немедленно переходить к действиям, как-то вмешиваться, контролировать происходящее, брать быка за рога, иначе все растворится в инерции, затянет в болото. Навсегда. Стоит только дать шанс этой силе тяжести…       Связь была односторонней. Я не принимал вызовы, это было лишь обращение ко всем, кто мог меня слышать:       – Я не стану говорить о случившейся трагедии и о том, что она значит для Денебского королевства. Все обстоятельства произошедшего будут расследованы. До тех пор, пока не будет выяснено абсолютно все, я остаюсь регентом. Никаких коронаций. Никакой передачи прав наследования, пока это не будет сочтено оптимальным и необходимым. После рассмотрения всех деталей возникшей ситуации. Хранителем трона я объявляю себя, но занимать его считаю себя не вправе. – Я выдержал паузу. – В данный момент. В данный момент я вылетаю к месту трагедии. И как бы то ни было… слава королеве!       После того, как я выключил связь, воцарилась тишина. Трудно сказать, надолго ли и что именно она означала. В любом случае, в ней был привкус смятения. Которое разливалось повсюду, далеко за пределами этой комнаты. Я ощущал его почти физически, распространяющееся волнами в пространстве.       – Регентом? – скептически переспросил Доннер.       – Для «оживления» ситуации, – пробормотал я мрачно. – Ничто не пойдет по накатанной…       Пауза.       – Едва ли это разумно. Вам бы следовало укрепить свою позицию. Она и так очень шатка.       – Ее нет, если откровенно, – отрезал я. – Ее «укрепление» только подтвердило бы ее формальность. Но этого не будет.       – А что будет? Вы хотите, чтобы все рассыпалось?       – Все и так рассыплется когда-нибудь. И рассыпалось бы, иди все своим чередом. Но если мы сделаем по-другому, есть некоторый шанс что-то удержать…       – Чем?       – Силой шока. Пока что.       Доннер неопределенно покачал головой, но не стал спорить. Он же знал, что я сам в шоке, значит, увещевать бесполезно. Наконец он шумно выдохнул, будто пришел к какому-то решению, и посмотрел на меня странно предупреждающе.       – Регент или нет, теперь вы глава государства и у вас должен быть доступ к кое-какой новой информации. Я понимаю, что это может быть важно. Хотя едва ли утешит в ситуации такой, как эта, и все же… Это касается «Горгульи», якобы высланной за пределы королевства.       Несмотря ни на что, я не удержался от улыбки. Странное завихрение чувств посреди бушующего океана, чем-то отличное от общего волнения.       – Вы знали? – уточнил Доннер.       – Догадывался. Скорее, просто допускал. Рад подтверждению.       – Экипаж по-прежнему здесь, на Леде. Что-то вроде программы защиты свидетелей. Это должно было быть секретно для всех, включая вас.       – Из соображений безопасности, – вздохнул я. – Понимаю.       – Но теперь – какая уж, к чертям, безопасность, правда?!       – Абсолютная, Доннер! Я могу их увидеть?       – Прямо сейчас?.. – слегка опешил лейтенант.       – Да, если это возможно и они близко. И если близко «Горгулья». Полагаю, что хочу отправиться на место трагедии именно на ней и с ними. Если можно это сделать быстро…       – С ними?.. – растерянно переспросил Доннер.       – И с небольшой частью гвардии, разумеется. Не думайте, что я собираюсь сбежать из королевства, в котором стало, возможно, слишком опасно.       Доннер неуверенно улыбнулся, будто не мог понять, шутка это или нет, и как на это реагировать.       Я, конечно, погорячился. Я не мог требовать или хотя бы ожидать, чтобы засекреченная за семью печатями «Горгулья» оказалась готовой к неожиданному вылету. Поэтому я отказался от этой мысли через минуту после того, как она пришла мне в голову, к большому облегчению Вирема. Успевшего, должно быть, пожалеть, что он слишком рано решил раскрыть мне эту маленькую государственную тайну.       Задерживаться, теряя остатки контроля над происходящим, что бы это ни означало, все же не стоило. Так что мы вылетели на дежурном дворцовом корабле… затем, чтобы бессмысленно зависнуть в пустоте посреди обломков, наблюдая, как сторожевые суда курсируют вокруг закрытой области трагедии, а тральщики вылавливают в этой пустоте хоть что-то. Пустота не может вращаться. Но она вращалась, под гул турбин, вращалась до тошноты, медленно, быстро, плавно, рывками… бесконечно, пока не рассеется вселенная, и так представляющая собой совершенно бессмысленный набор случайных частиц.       – Почему вы хотели сразу же вылететь на «Горгулье»? – негромко спросил Доннер, когда мы стояли у большого иллюминатора, напоминавшего маленькую дверцу огромной стиральной машины. Наверное, просто чтобы меня отвлечь.       – Мм?.. – мысли лились не лучше, чем густой кисель.       – Это что-то значило? Что-то важное?       Его слова настойчиво привлекали внимание, как маячок.       – Наверное… понятия не имею, как это будет выглядеть, если теперь вдруг обнаружится, что они все это время были здесь. Или не были, а почему-то вернулись, и теперь такое… – Чем дальше, тем больше я понимал, что просто не мог этого сделать, это выглядело бы по меньшей мере странно.       – И то, что они сразу появились бы здесь, как-то исправило бы ситуацию?       – Нет. Просто форма протеста – самой связи причин и следствий. Что-то отменить, будто ничего не было. Что-то вернуть, когда все потеряно.       – Понимаю… – вставил он дежурно.       – Едва ли.       Он скорбно сочувственно кивал, воспринимая это «едва ли» буквально. Я глянул на него нетерпеливо и недовольно – недовольно из-за себя самого, раз не мог выразить то, что хотел сказать (опустим, что я вообще ничего не хотел говорить), все получалось чересчур обыденно-понятно, но это было совсем не то, что я имел в виду.       – Вам никогда не приходилось хотя бы поддаваться иллюзии, что вы можете переписать историю? Потому что вы знаете, видели, какой разной она может быть там, где, казалось бы, все давно случилось, все известно? Но чтобы увидеть это, вы отправляетесь туда – и кости брошены заново, вы никогда не знаете, сколько очков вам выпадет, какой именно исход – правильный. Или все они – правильны. Все – существуют. Но почему здесь все так, как случилось, а не иначе? Почему мы должны с этим жить?       – Этого я не знаю, – ответил он спокойно. И я понял, что снова был «обыденно-понятен», и все это ничуть не отличалось от опыта любого нормального человека. Который никогда ничего не мог поделать с прошедшим временем. И я, на самом деле, не мог тоже. С тем же успехом я мог фантазировать обо всей своей прошлой жизни в иных мирах и временах, ничего бы не изменилось. Даже когда мы думали, что спасаем собственное время, повлияли мы на него хоть каплю, хоть на волосок? Подвергалось ли оно на самом деле хоть какому-то риску?       – Знаю, что не знаете, – вздохнул я. – Я не знаю тоже. И у всего происходящего может быть более зловещая подкладка, не уверен, что еще мне не знакомая. Как не уверен в том, что мне повезло, что я еще жив. И очень, очень надеюсь, что я еще смогу что-то с этим поделать – не сыграть по чужому плану. Хотя бы отчасти. Хоть немного. Поэтому мне хочется вести себя непредсказуемо. Надеюсь, на этот раз вы меня действительно понимаете.       Я встретил его взгляд, и понял, что на этот раз понимание не было общим и дежурным.       – Понимаю, – повторил он. На самом деле, он сказал это впервые. Впервые за последний час его глаза выражали не сочувствие, а некую мрачную солидарность, боевую готовность, за которую я по-настоящему был ему благодарен.              – Можно что-то сделать с этим цветом? – спросил я.       Оформитель тревожно огляделся и моргнул. Еще бы не тревожно. Кого бы не нервировал этот белый цвет?       – А чего бы вам хотелось?..       – Приглушить эту мертвую белизну, – ответил я прежде, чем он успел четко определиться, как ко мне следует теперь обращаться.       Художник слегка поежился и облизнул губы. Кого бы сейчас не дернуло от слова «мертвый»? Но это было именно то, что я чувствовал, и от чего хотел избавиться. Он должен был понять, почему мне трудно здесь находиться.       – Может быть, серый?..       – Подойдет, – согласился я. – Проведите тест.       Оформитель вытянул руку с зажатым в ней «пробником». По кабинету прокатилась волна, похожая на грозовое облако, и застыла, улегшись на все поверхности.       – Так?       – Усильте оттенок. Нет, так слишком темно. Чуть светлее. Так. Еще немного. Жестче. Да, так подойдет. Сохраните. Благодарю.       Художник кивнул и отключил аппарат. Как будто испытав смутное облегчение. Все снова стало белым. Но теперь это уже было ненадолго. В глубине души призрачно маячил какой-то добавочный осадок, но среди прочего – что был он, что не было, это слишком уж призрачно и мелко. Серый цвет был компромиссом в некотором роде. Близок к вездесущему привычному денебскому белому. Геральдически это означало то же самое. И это было гораздо лучше, чем откровенный траур с какими-нибудь нелепыми контрастными черными лентами по этой «необоснованной» белизне. Но, с одной стороны – этот цвет не раздражал, а с другой, ассоциировался у меня невольно с одним человеком, которого я никогда не одобрял, но… сейчас мне нравился этот цвет, и «мой» оттенок был темнее, теплее и осязаемей. А еще я чувствовал, что сам с удовольствием постарался бы изменить историю, если бы это было возможно. И даже более радикально, чем потребовалось бы, чтобы исправить одно-единственное событие. Этот мир слишком несовершенен. Может быть, изменение – любое изменение, искусственное и обдуманное, спланированное – только пошло бы ему на пользу? А если мы этого не делаем или не сделали когда-то, мы не только упустили свой шанс, но и виновны сами во всем, что происходит сейчас и произойдет в будущем. И, может быть, в том, в чьих руках когда-нибудь потом окажется этот шанс.              – Теперь это королевство в ваших руках. – Пауза, которую выдержал канцлер, казалась неестественной, режущей воздух с неуловимым мерзким дребезгом скользящего по стеклу мокрого мягкого пластика. – Я слышал краем уха, что королевская семья пыталась этого избежать?       Он тонко улыбнулся, намекая на то, что, разумеется, это очень изящная шутка. Которая несомненно, должна иметь особый вкус для посвященных.       – Я – пытался этого избежать, – подчеркнул я нарочито спокойно. – И избегаю до сих пор, предпочитая оставаться регентом.       – Вы отчего-то чувствуете себя неловко, ваше высочество? Право же, не стоит…       – Скажем откровенно, господин канцлер, вы меня бесите, – заявил я, не повышая тона. – И делаете это намеренно. Чего вы хотите этим добиться? Чтобы я передумал и признал себя королем?       Канцлер моргнул.       – Ваше высочество…       – У меня нет настроения ходить вокруг да около. Так что можете прекратить ваши игры. Вам не будет легче от того, что я регент, а не король. Вам вообще не будет легче. Это вас устраивает? Если кто-то желал того положения вещей, что сложилось, «пусть боится своих желаний». Я очень надеюсь, что вы не один из этих желавших.        Лорд-канцлер невольно попятился, побледнев как сыр, или как его официальный денебский мундир, чертова напыщенного белого цвета. Даже его манерно стоявшие дыбом волосы удивительно гармонировали с этим оттенком. Этот человек распространял то абсурдное ощущение утонченности, которое безотчетно порождает нездоровое желание сунуть его обладателя под каток, чтобы довести впечатление до логической точки.       – Ваше высочество, ну зачем же так, я совсем не имел в виду…       – Я лучше умолчу о том, что вы имели в виду. Догадайтесь – почему я сейчас ничуть не склонен к шуткам и омерзительным виляниям? Догадываетесь?! – внезапно рявкнул я, и мой собеседник исправно подскочил.       – Д-да, ваше высочество…       – Превосходно. Итак, займемся делами. Официальной передачей государственной печати и прочей необходимой документации.       – Но вы…       – Я тут совсем недавно? Не разбираюсь в делах и не подготовлен ко всему происходящему? Вам придется положиться на вашу королеву, которая все решила за вас и за меня тоже. Именно это называется монархия. Если это самый удобный для вас государственный строй, пусть так и будет.       – Ваше высочество, прошу вас…       – Вы ни о чем не можете меня просить, начав нашу встречу так, как мы ее начали, и менее всего можете ждать от меня деликатности. И знаете, что?       Искусственно-преданный взгляд в глаза.       – Я знаю, что именно об этом вы мечтали. Может быть, ждали этого всю жизнь. – «Сильного» монарха, который возьмет его за шиворот и отрезвляюще треснет об стену. Правильно. Вот и затаенный восторг на дне его зрачков. Как же они тут все бесятся от скуки…       – И пригласите сюда уже кабинет министров, сколько они могут ждать в коридоре?       Если требовалось разбудить это сонное царство, это сделал не я. Это сделал за меня взрыв. Меня он, всего лишь, разбудил тоже.        Члены правительства, важнейшие официальные лица, дипломаты – все они непременно должны были побывать здесь с тех пор, как мы вернулись с места происшествия, и поодиночке, и группами, и всей толпой, изображавшей солидарность и сплоченность всех граней и структур королевства. Они были одновременно и дежурны, и взбудоражены. Встряска есть встряска. Многие казались на удивление искренними, кто-то и впрямь был таковым. На все эти встречи у меня ушло несколько суток, практически без перерыва. За это время мы еще дважды снова отправлялись к месту трагедии, то с одной делегацией, то с другой, выясняли, что именно удалось уже обнаружить – это было немногое.       Калейдоскоп вращался вокруг. И я внезапно обнаружил, что у меня нет ни малейшего желания его останавливать. Его кружение отвлекало. Пока я следовал за ним, я почти не чувствовал боли. И совсем не понимал, почему Доннер уже какое-то время так настойчиво преследовал меня с заверениями, что мне надо отдохнуть, или съесть хоть что-то. Есть мне не хотелось совершенно. Я даже перестал понимать, зачем люди это делают. Это же так обременительно. Мне казалось, мой мозг оставался ясным, и мне вовсе ничего не требовалось. Какая глупость – зачем есть и спать каждый день? Все это совершенно лишнее...       Еще казалось, что я отчего-то был совершенно, ненормально, жутко спокоен, но, когда Вирему удалось затащить меня в кабинет, выгнав из него абсолютно всех, я посмотрел на свои руки и понял, что не могу остановить дрожь. Почему организм вел себя так странно, будто ему было известно о моих чувствах что-то, что не было известно мне, что сознанию удавалось успешно отодвигать на задний план. Почему тело мне не подчинялось? Мне же отлично удавалось держать себя в руках...       – Знаете, что, – проговорил Доннер, доставая из кармана флакончик. – У меня тут завалялось старое доброе снотворное…       – Ну уж нет, я не смогу заснуть. Только не теперь.       – Подумайте, – сказал он мягко. – Это совсем другой мир – там с ними ничего не случилось.       – Это страшно… – проговорил я в ответ, чувствуя, как распространяется дрожь и слабость. Как можно рассчитывать на то, что другой мир окажется лучше, а не сплошным кошмаром, от которого уже ничто не отвлекает? Я покачал головой и решил не договаривать этого вслух. – Вы думаете, я не захочу там остаться?       – Вы вернетесь, – заявил он уверенно. – А тот мир – он от вас тоже никуда не убежит. Мир, в котором ничего этого не случилось.       Как же… Хотя идея была неплоха, даже ужасно привлекательна, в нее хотелось верить.       Я открыл белый пластиковый флакончик. Он был полон круглых белых шариков.       «А ведь он вполне может меня отравить», – мелькнуло у меня в голове. – «Зачем?» – спросил другой внутренний голос. – «Просто потому, что может», – ответил первый. Все прочие факторы во вселенной учесть немыслимо. А все, что кажется абсурдным, и так случается.       – И вам совсем не нужно возвращаться к себе. К этому кабинету прилегает всегда готовая комната отдыха.       – Отлично…       Звук льющейся воды почти застал меня врасплох. Взявшийся из ниоткуда. Единственный во вселенной. Видимо, даже стоя на ногах, я уже частично отключался, сильно преувеличивая ясность своего сознания. Но уснуть по-настоящему и дольше, чем на какие-то минуты, точно бы не получилось. Доннер придвинул ко мне стакан на массивной крученой стеклянной ножке. Везде эти проклятые гады – замаскированные драконы.       – Но снотворное выпейте потом. Сперва съешьте это.       – А это еще что? – перевести взгляд удалось не без труда и увиденное вызывало смутную озадаченность – под открытой металлической крышкой обнаружилась какая-то нежно-фиолетовая субстанция.       – Мясной пудинг.       – Какая га…       – Введем внутривенно? Если нет, то есть бульончик. И мое любимое, хотя совершенно вульгарное – яичница с сосисками!       – Очень заботливо с вашей стороны.       – Да я не о вас беспокоюсь, а о государстве! – с шутливой назидательностью усмехнулся Вирем.       Ему удалось меня рассмешить.       – Давайте уж самое вульгарное, – согласился я. – Иначе совсем тошно.       – Отличный выбор! – поощрил он. – Обещаю разбудить вас ровно через восемь часов.       – С будильником надежней, пора бы уже и вам отдохнуть и смениться. – Он уже оставлял меня на время, но совсем небольшое, стараясь приглядывать почти постоянно. – И я не могу не смотреть на часы…       – Со снотворным только на часы и смотреть, – скептически хмыкнул он.       – Не люблю внезапностей.       – А я предупредил. К тому же часы со стены я сдирать не намерен.       Все равно сил протестовать и уговаривать его подумать о себе у меня не было.       – Тогда хорошо…       Более-менее, в этом микроскопическом отрезке континуума.              Я проглотил два белых шарика для верности, но без снов не обошлось. Бредовая тревожная полуреальность. Те же помещения, те же коридоры, те же корабли и звезды и «вращающаяся пустота». То и дело, где бы то ни было, забегала спешащая куда-то Линор. Она очень торопилась и, едва я успевал обратить внимание на ее присутствие, тут же исчезала. И появлялась снова. Все время проявляя нетерпение. Будто куда-то страшно опаздывала. Они все куда-то опаздывали и кругом царила суета. Линор была в своем золотистом платье. Оно приобрело насыщенный ярко-оранжевый цвет, красивый и переливающийся, вспыхивающий яркими драгоценными блестками.       – Потому что это – цвет взрыва, – очень деловито пояснила Линор. – Это мой взрыв! – она подхватила со стола полыхавшую настоящим пламенем корону и гордо надела. – Мне пора. Счастливо оставаться!..       И рассыпалась крошечной горсткой тонкого пепла, оставив меня с жутким чувством, что сгорела вместо меня. Это не она должна была быть на флагмане, не она должна была надеть эту огненную корону…       Откуда-то появилась Тарси и с сожалением посмотрела на мою голову.       – Ты больше не рыжий, – сказала она с непередаваемой скорбью. – Огонь – больше не твой. Твоя – тьма.       Она отвернулась, а когда медленно повернулась снова, стало ясно, что превратилась во что-то чуждое и пугающее. В глазах, ставших из синих антрацитово-черными, горели отблески пламени, приглушенные и неистовые – целое море огня на другом конце узких длинных колодцев, ведущих в другой мир, где ничего больше нет. Волосы качнулись – нет, зашевелились змеи, черный, туго сплетенный клубок.       – Хочешь, я стану твоей королевой Лорелей? – спросила она мелодично и шипяще, ее голос был мне совершенно не знаком. – Навечно!..       – Нет!..       Но сон не прервался. Я просто сбежал в «свой» кабинет с бесконечными мониторами. И отдал приказ немедленно уничтожить «Горгулью», вместе со всеми, кто был на борту. Для надежности. И только известие о том, что приказ выполнен, и наблюдение за этим на бесконечности экранов и проекций, разрубило волглую прядь сна.       Только сон. Вздох облегчения. И лишь через некоторое время – возвращение понимания, что реальность не лучше. И бесповоротней. Не так зыбка, ее невозможно отменить, просто забыв о чем-то, чтобы снова в комнате появился кто-то, кто никогда больше не сможет в ней появиться. Но во сне ты не знаешь, что это сон, и если делаешь что-то… Я постарался затолкать эту мысль подальше в подсознание.       Значит – в том мире ничего не случилось? И поэтому может случаться снова и снова. И все время будет казаться, что что-то еще можно исправить. Будет возвращаться облегчение от того, что все было ошибкой, заблуждением, дурным сном. А после пробуждения – уходить снова. Но где-то там они еще были. И все еще имело смысл иногда засыпать…       

7. Инфляция

      Когда утром появился Вирем, я буравил взглядом потолок.       – Уже не спите? – деликатно поинтересовался адъютант.       – Нет. Доннер… «Денебский штандарт» – это же чертовски большой корабль. На нем была уйма людей.       – Да, – подтвердил он.       – И все друг с другом на этом уровне связаны каким-либо образом. У вас случайно не было там родственников?       Судя по звуку, Доннер что-то куда-то наливал.       – Близких – нет.       – А друзья? – я посмотрел на него. Доннер кивнул, сдержанно. А вот друзья были, судя по этой сдержанности.       – И вы все это время носились за мной с успокоительным?       Вирем пожал плечами:       – Потому что это и есть лучшее успокоительное.       – Верно…       – А вы сами-то хоть помните вашу вчерашнюю речь?       – Которую? – Что-то, конечно, вспоминал… яркими вспышками.       – Ту, где выражали соболезнования семьям всех погибших, говорили о том, что прекрасно сознаете, что это не только ваша потеря, что многие потеряли близких.       – Да, сознавал. Даже чувствовал. Только не так, как сегодня. Может, сильнее, но по-другому.       Он слегка ухмыльнулся.       – Это все время меняется. Хотя кажется, что уже сделал все открытия. Боюсь, все равно не представляю и не могу представить, что с вами происходит. Потому что как бы это ни было для каждого, но… – он замолчал.       – Все сходится в одной точке?       – Вроде того.       – Как бы не коллапсировать в черную дыру, – без особой иронии пошутил я.       – Угу… – посочувствовал Вирем. – Ваш заказ готов. Я принес его.       – Спасибо.       Это значило, что теперь я избавлюсь от нелепых траурных лент.              Войдя снова в кабинет, Вирем резко затормозил, чего обычно не делал, ошарашенно огляделся и уставился на меня круглыми глазами.       – Эрвин Доннер Аллет! – воскликнул он с расстановкой. – Я должен был ожидать, я видел все приготовления, но эффект… – он обвел взглядом и комнату, и меня в ней. – Это абсолютно другое место! – констатировал он. – И почему я только сейчас вспомнил, что мы тезки? Я же знаю полное имя и все официальные титулы…       – Вторым именем я никогда не пользовался. Почти. Как и фамилией. – Тут я и сам призадумался – как квалифицировать использование имени хоть и на собственной памяти, но находясь при этом в разуме собственного предка? Заодно, это всегда позволяло считать второе имя принадлежащим его настоящему владельцу, а не мне. – Это всего лишь традиция.       Вирем пожал плечами.       – Имя и фамилия всегда всего лишь традиция, разве нет?       – Особенно, когда ими не пользуешься. – Да еще тщательно скрываешь всю жизнь.       Правда, сейчас время для другого имени подошло в самый раз. Любопытно, что Вирем отметил это без всякой подсказки, раньше, чем осознал я сам. Потому что прежний человек, с прежним именем – умер. Несмотря на то, что я привнес сюда больше своего, чем когда бы то ни было раньше, а черно-серый мундир, сменивший белый с траурной лентой через плечо, должен был напоминать о «Янусе». Он и напоминал, но здесь, посреди этих графитных стен, с геральдическим значком с драконьими крыльями вместо золотой спирали времени, был чем-то еще совсем другим.       Хотя, помня свой сон, я посмотрел утром в зеркало. Я все еще оставался рыжим, но в остальном – тьма и так всегда была моей.       Я кивнул на включенный монитор.       – Насчет расследования. Разумеется, все очень рассеяно. Но все выглядит именно так, как выглядит? Ни опознаваемых деталей корабля, никаких останков?       – Нет. Но вы понимаете – аварии в самый момент перехода всегда выглядят именно так. Простите, сэр, после такого еще никто не возвращался.       Я возвращался. Но тут было много различных «но» – корабли были значительно меньше и не оставляли за собой мощной, оплавляющей случайный космический мусор, вспышки, даже когда мусор с корабля выбрасывался нарочно, под проекцию картины взрыва. А «Денебский штандарт» все-таки «чертовски большой корабль»… Возможность подобного маневра стремилась к нулю, даже если бы им управлял сам Доннер Аллет. А для любого, кто не был бы так ловок, как он, и настолько заинтересован, как я, и вовсе являлась нулевой. Но разве вселенная вокруг нас не всегда шутила шутки?       – Вирем, насчет «Горгульи»… – Которую я сам взорвал во сне…       – Да, сэр?       – Когда у нас ближайшее окно хотя бы в час? Мне нужно наконец их увидеть.              «Горгулья» оказалась не только в пределах Денебского королевства, но и во дворце, хотя об этом не знал даже ее экипаж, также размещенный здесь, в одной из его «изолированных» частей. Положение их весь последний месяц, конечно, было двусмысленным, но пока еще они в достаточной мере ощущали себя гостями, чтобы не начать взламывать замки и устраивать революцию, хотя, может, и следовало бы. Но наши гости отличались отменными манерами. Доннер организовал нам встречу в небольшом тихом зале, вдали от повседневной суеты.       – Приветствую всех, – начал я, помахав им от двери, пытаясь загладить неловкость торопливостью, – я узнал о том, что вы здесь, уже три дня назад... – Или, может, четыре? – Простите, у меня не было времени навестить вас, но я рад тому, что с вами все в порядке, и что Вирем уже объяснил вам, где вы и что происходит. Вы имеете полное право мне не верить, но...       – Конечно, верим! – нетерпеливо перебила Джелли. – Не для того же ты возвращался назад во времени и спасал нас, чтобы потом подставить, не будь смешным!       Я изумленно посмотрел на нее и, выдохнув, улыбнулся. В глазах чуточку защипало. Не только Джелли, но и обнимающий ее за плечи Майк, его отец, одобрительно кивающий за их спинами, все члены экипажа, чьи имена я помнил, и чьи не помнил, они все выглядели понимающими, дружелюбными и терпеливо-сочувствующими. Кареллы… ох, оба они были здесь и старались скромно держаться позади, смущенные и потерянные. Я кивнул им, но оказался не в силах надолго задержать на них взгляд, как бы это ни могло показаться с моей стороны холодно или враждебно, хотя не было ни тем, ни другим. Просто споткнулся о неконтролируемый всплеск чувств, которых не мог себе сейчас позволить.       – Я успел почти вас забыть. Вы, конечно, знаете, что произошло… – Да уж, совершенно ни к чему повторять очевидное, это только я тут не появлялся все это время, превратившееся для меня в один сливающийся длинный день. – Поэтому я не мог придти сразу, и не мог поручить кому-то другому просить вас решить, раскрывать ваш секрет или нет – как бы ни было скучно, для вас это и правда безопаснее. Само несчастье причина того, что я узнал, что вы все еще здесь. Сперва нам сообщили, что вы покинули королевство. Мы понятия не имели, правда это или нет, и не случилось ли чего-нибудь похуже. Могли лишь надеяться на лучшее. Но после трагедии я автоматически стал обладателем допуска к информации о вас.       Вирем кашлянул.       – Я бы еще мог добавить, – вставил лейтенант, – что его первым желанием было вылететь к месту трагедии с вами, на вашем корабле. Но подготовить судно к полету сразу было бы очень затруднительно.       Я увидел, как непроизвольно напрягся Арли, все это время дружелюбно выжидающе молчавший, не мешавший нам выговориться, но по нему было абсолютно ясно видно, что он никого не осуждает.       – С вашим кораблем все в порядке, – заверил я, – он здесь же, в ангарах дворца. Но замаскирован и опломбирован в ремонтном доке. И помимо того, что нам нужен был корабль, немедленно готовый к старту, мы не знали, какое это может произвести впечатление, какой может дать старт слухам, с которыми нам пришлось бы дополнительно справляться.       – А как вы полагаете, какие могут быть слухи теперь, когда мы внезапно объявимся после случившегося, со всеми сказочными трюками, что нам приписывают, со всем нашим, может быть сомнительным прошлым? – спокойно спросил Арли. – Или, на самом деле, мы вовсе и не появимся?       – Я думал об этом, – признал я. – Но не вижу смысла в том, чтобы прятаться и давать шанс тем, кому наше существование может быть поперек горла, уничтожить нас по частям. Так что, если только вы сами не решите иначе – то пусть всех сразу, как яйца в одной корзинке.       Джелли звонко рассмеялась.       – Про пучок соломинок было бы банально! Такой подход куда ближе к нашей развеселой реальности!       – Но окончательный выбор за вами. Мы можем продолжать скрывать ваше существование, или предоставить вам ваше или любое другое судно для осуществления любых ваших собственных планов, обеспечить, насколько это возможно гарантировать, безопасный путь туда, куда вам захочется, внутри королевства или за его пределы.       Они немного зашумели, но, кажется, никто не принял всерьез последних предложений.       – Так значит, мы выходим на свет? – удовлетворенно подытожил Майк, взглянув на отца. – Мне жаль только, что повод к этому так печален.       Я кивнул с признательностью. И, не удержавшись, добавил:       – Миры, по которым мы ходим – прах наших предшественников. Мы тоже внесем свой вклад.       Только это нас и извиняет. За то, что мы еще живы. Каждый в свой период времени и ненадолго. Будущее, где нас нет, никуда не денется.       – Эрвин! – окликнул Нейт, и я почувствовал, будто прирос к полу. Они все же двинулись мне навстречу, и все перед ними расступились. Я очень осторожно взглянул на них и перевел дух. Нейт выглядел бледным, в глазах его застыло трагическое сочувствие. – Я просто не знаю, что сказать, – пробормотал он, – но я должен. Мне очень, очень жаль…       – Мне тоже, – отозвался я, и обнаружил, что сказал это одновременно с Тарси, на которую все еще избегал смотреть, сосредоточившись на Нейте. – Уф… – и выдохнул, кажется, тоже одновременно. – Прости. – Проклятье, и это тоже, или у меня просто двоилось и звенело в ушах?       – Ваше высочество, – с тревогой позвал Вирем. – Боюсь, должен напомнить, что через пять минут у вас конференция. – Он немного преувеличил – через пятнадцать, но действительно должна была быть, он ничего не выдумал, и я понимал его желание, чтобы я попал на нее во вменяемом состоянии.       – Да, простите, – повторил я, уже приходя в себя. – Мы еще увидимся. Непременно. Я вернусь… и вы вернетесь, раз вы больше не тайна ни для меня, ни для кого-либо еще. – Я даже выдавил из себя улыбку, хотя зрение совсем подводило, и я не был уверен, что смотрел в этот момент в нужную сторону. – Я рад, что вы здесь, и хотя бы с вами все в порядке…       На этом заряд бодрости кончился, и я позволил Вирему увести себя прежде, чем окончательно расклеюсь. Ох уж эти смешанные чувства, и эта проклятая паранойя…              Реакция на возникновение «Горгульи» из безвестия не заставила себя ждать. И теперь я имел «удовольствие» столкнуться с ней лично: с практически немедленным, – я даже не успел встретиться с только что рассекреченными друзьями во второй раз, – требованием Солнечной Лиги отказаться от покровительства опасным экстремистам, составляющим экипаж «печально известного» корабля «Горгулья». Пока приватным, в духе фальшиво-дружеского совета от представителя посольства. На которое я мог ответить парой строк, отправленных все так же приватно:       «Чем же они, по-вашему, так опасны? Мы не располагаем подобной информацией. По нашим данным, репутация корабля и его экипажа безупречна, по крайне мере, в наших границах».       В ответ мне прислали копию пакта об экстрадиции опасных преступников, без комментариев.       Я ответил копией поправки в тот же пакт о невыдаче лиц, чья вина никоим образом не подтверждена, также без комментариев.       Мне прислали копию параграфа об ультимативном требовании выдачи без приведения подробных засекреченных данных, когда дело касается преступлений против государства.       Я заметил, что это уже может быть рассмотрено как попытка вмешательства во внутреннюю политику другого государства, что опять же исключает экстрадицию.       В ответ пришел весьма неприятный намек, где мне предлагалось провести параллели между внезапным появлением корабля, и недавно произошедшим несчастьем.       Я ответил довольно сдержанно, что никаких параллелей не вижу.       «Возможно, вам выгодно не видеть этой параллели, которая может быть очевидна остальным? Нет-нет, мы ни на что не намекаем, пока еще, но, кажется, незадолго до трагедии шла речь о смене приоритета наследования?»       Я был готов к подобному давным-давно, и хотя это меня закономерно взбесило, но не слишком выбило из колеи.       «Ничего очевидного, в отличие от вас мы готовы обнародовать секретные протоколы, подтверждающие, где находился корабль и его экипаж в то время, о котором вы упоминаете, и предоставить свидетелей. И раз мы точно знаем, где находились они, но не располагаем данными, которые вы скрываете, или которых просто нет, не кажется ли вам подозрительной параллель между вашей настойчивостью и тем самым недавним несчастьем? И то, и другое может оказаться попыткой агрессивного вмешательства в чужую внутреннюю политику».       «Упаси боги, какие еще параллели?! Мы не имели в виду ничего подобного. Но жест доброй воли с вашей стороны весьма укрепил бы вашу позицию на международной арене!»       «Уверен, ее гораздо больше укрепит узаконенное в Денебе прямое право вето действующего монарха, либо того, кто его замещает, на любые попытки обсуждения данного вопроса в парламенте в связи с какими бы то ни было пактами или ультиматумами. Если желаете испортить дипломатические отношения и собственную репутацию из-за такого мелкого предмета спора, и спровоцировать более тщательные расследования всех ваших действий в пределах Денеба, не смею вас останавливать».       Несколько попыток воззвать к голосу разума я проигнорировал, и наконец в эфире воцарилась тишина.       И в остальном тоже в какой-то момент повисла «тишина», обманчивая, временная, пузырек пустоты между вчера и завтра, старой и новой эпохой, перед тем, как произойдет нечто неизвестное – все двинется своим чередом, или обрушится в пропасть, или взорвется, сметая все на своем пути. Но пока еще это было усыпляющее опасное спокойствие. Огромная машина, отлаженная веками, продолжала работать сама по себе. Должно быть, из нее выпали какие-то детали. Неизбежно вкрались какие-то ошибки. Кто-то непременно должен воспользоваться ситуацией к своей выгоде. Но пока это было незаметно. Должно пройти какое-то время, прежде чем что-то проявится. Но что именно следовало сделать? Это далеко не пятый век. Ничего общего. Я мог придти тогда на пустое место и сделать что угодно – ведь что угодно было бы лучше пустоты. Но тут ее не было. Неосторожное движение, напротив, могло все разрушить. Разрубить гордиев узел иногда то же, что применить «последний довод идиотов», и я знал, что бываю к этому склонен, иногда более обычного. Денеб казался чем-то вроде гигантской космической сияющей паутины из углеродных трубок, с точкой напряжения и возможного разрыва совсем рядом, без создавшего ее паука, и пауком могло оказаться что угодно, что научилось на ней паразитировать. Я ощутил со всей четкостью, что я этого еще не умею, и все, чем я когда-то был – едва ли было мной. Но огромная машина все еще работала. Оставалось надеяться, что инерции хватит до тех пор, пока я не разберусь с ней. Хотя, что и говорить, это было скорее самообманом. Казалось, я остался в живых только затем, чтобы увидеть, как все рухнет, превращаясь в прах, именно в моих руках, чтобы было очевидно, кто виновен в этом упадке.              В кабинете с графитными стенами, со всеми отключенными микрофонами, камерами и экранами, мы сидели вдвоем, с бокалами, наполненными золотистым густым альтаирским вином, по большей части позволяя ему просто испаряться в пространство. К призракам тех, кого мы потеряли.       – Мы не говорили об этом раньше. Но вы знаете, что нам многое известно. – Я все еще употреблял слово «мы», хотя тех, о ком я говорил кроме себя, здесь не было. Или не было уже вовсе. – Мы многое поняли сами. И Тарси упоминала вскользь... Нет, никаких подробностей. Почти. Нам казалось хорошим тоном, зная, не заговаривать об этом. – Я глянул на сидящего в кресле Арли, а иначе говоря, Барда Фейербласта, последнего короля Веги, чье настоящее имя было связано с одними ужасами, и тот кивнул:       – Конечно. Все мы знали и давали друг другу это понять. Но я понимаю – стоит расставить точки над «и». Ведь мы впервые собираемся поговорить начистоту. Вежливость и оберегание чужих чувств никому не помогут.       – Верно, благодарю вас. Но ваш экипаж? Знают ли они? Хоть кто-то из них? – Арли покачал головой. – Хотя бы Майк?       Он задумчиво покачал головой снова, потом усмехнулся и пожал плечами.       – Мы не говорили с ним об этом, но, думаю, он может догадываться, или даже знать. Возможно, они говорили с Тарси о большем, чем известно мне, и молчали об этом все из тех же соображений.       – Понимаю... – протянул я.       Арли бросил на меня быстрый взгляд исподлобья. Будто хотел поинтересоваться, не считаю ли я Майка кем-то вроде соперника. Не считал – они с Тарси сблизились в то время, когда им пришлось вынужденно скрываться, но даже по последней встрече я видел, что ему все еще ближе бойкая Джелли. А с Тарси у нас и так было все сложно, и я не стал бы ее удерживать, если бы она решила сделать какой-то иной выбор. Возможно, почувствовал бы облегчение.       – Но, если намекнуть ему, наверное, он дал бы как-то понять?       – Вы так думаете? – его голос был полон иронии.       – Не знаю.       Он кивнул с мрачным удовлетворением.       – А что думаете о том, что могло произойти тогда? О том, как я мог быть во все это замешан? В убийство близких, в сумасбродный разрушительный режим, взорвавший королевство, так же, как был в итоге взорван королевский дворец? Вы убеждены в том, что это происходило без моего прямого участия? Откуда такая уверенность? Или, подождите, вы сумели преодолеть буфер и заглянули туда сами? Вы видели, что произошло?       – Нет. А насколько бы вы поверили в мою причастность к недавней катастрофе?       Судя по его взгляду, не поверил бы. А зря, я понятия не имел, что за монстры кишат в глубинах моего мозга. Наверное, так же думал о своих и он.       – Вы ведь не можете ни в чем быть уверены. Вы знали, что мы знаем о вашем прошлом, и это вас не беспокоило. Но вас беспокоит Майк, потому что он ваш сын. Его мнение единственно важно для вас. И вы эмоционально заинтересованы. Я тоже заинтересован – в своем случае. И я не уверен в том, что обо мне можно сказать что-то хорошее. Мне нужен взгляд со стороны, своего рода мерило адекватности, и кто-то, кто имеет хоть какое-то представление о том, как управлять королевством. Мне нужна ваша помощь.       Арли вздохнул, помолчав.       – Я мог бы сказать, что вы ищете не там. – Он выдержал паузу, угрюмо-задумчивую. – Но где еще искать? Все верно. Только имейте в виду, из меня был просто дьявольски скверный король. И даже, практически, не был.       – Я знаю.       – И мерило адекватности из меня то еще.       – Зато вы можете понять мои проблемы. И, в отличие от меня, вы выросли во дворце, вы знаете хоть что-то об всех этих звездных королевствах изнутри.       – Не буду обнадеживать. Слишком много лет прошло с тех пор, как ничего хорошего и не было.       – И не надо обнадеживать. Мне нужно лишь, чтобы было с кем посоветоваться и поговорить. Ведь, возможно, мы части одной картины.       Одной истории, так уж точно.              

ред.2015; 2018