"— Ненавижу! — Сомневаюсь..."

Эмоции застилают глаза, притупляют сознание. Хочется снести все на своем пути, сломать, уничтожить. Как будто можно уничтожить или стереть то ощущение горечи, ту обиду, что он чувствует: по отношению к брату, к Елене, к Элайдже. Как эти двое недоумков решили довериться чертовому высокомерному Древнему? Все, чего хочет этот аристократичный засранец – это уничтожить Клауса, а на жизнь двойника ему откровенно плевать. Люди для них ничего не значат. Для них вообще ничего не имеет значения – это же первородные вампиры. Но брат идет на поводу у этой доверчивой идиотки, рискуя её жизнью. Верит сказкам Древнего про якобы существующую возможность совершить ритуал, не жертвуя жизнью Елены. Хочется смеяться, честно слово. Деймон влетает в свою спальню, едва не сорвав с петель тяжелую дубовую дверь – и стонет сквозь зубы, замечая выходящую из душа Энди. - Я же сказал тебе уйти. - Но ты же не внушил мне. Как же она его бесит! Особенно сейчас, особенно этим: - Деймон… я хочу быть здесь. Просто позволь мне остаться. Ты должен знать, что кому-то ты не безразличен. Её голос напоминает жужжание мухи, мерзкое, противное. - Ты не безразличен мне, Деймон. Это должно прекратиться. И вампир не сдерживает себя, подлетая к девушке, хватая её за горло – и одним движением вгрызается в шею, чувствуя, как клыки рвут тонкую кожу, и её кровь заполняет рот. Она вскрикивает и бьется в насильственных объятиях, беспомощно и нелепо взмахивая руками, а затем Деймон отталкивает её – и Энди, заходясь в рыданиях, скрючивается на полу. - Посмотри на меня, - вампир падает на колени и берет её лицо в ладони. – Уходи, пока я не убил тебя. Просто уходи. Живо! И девушка, подчиняясь внушению, хватает с тумбочки вещи, стремглав вылетает из комнаты, почти сталкиваясь с стоящим под дверью Элайджей. - Мне тоже внушишь проваливать? Деймон поднимает на вошедшего взгляд – и его захлестывает новая волна злости: - Элайджа… - шипение сквозь стиснутые губы. Древний, как ни в чем не бывало, переступает порог, проходится по спальне и останавливается у распахнутого окна. Не оборачивается к сидящему на кровати вампиру: - Еще не захлебнулся в ненависти к самому себе? Сидишь, рыдаешь, как девчонка. А ведь никто не умер. Пока что. Деймон рычит – и оказывается рядом с Элайджей по-вампирски быстро. В его руках – кол, схваченный с прикроватной тумбочки, и, не будь его неожиданный гость Перворожденным, Сальваторе всенепременно вонзил бы ему в спину этот кусок дерева. Но Элайджа – это Элайджа, и он, играючи, перехватывает занесенную для удара руку младшего вампира, и улыбается прямо в стиснутые, перепачканные кровью губы Деймона – скептически, насмешливо, презрительно. А в следующий момент Древний сжимает руку на его горле – и Сальваторе бьется в тисках холодных пальцев Перворожденного, совсем как Энди пару минут назад трепыхалась в его. - Нравится? – взгляд у Элайджи холодный, колющий, изучающий. – Нравится, когда тебя считают вещью? Он толкает Сальваторе на кровать. Присаживаясь рядом, не разжимая руки на его горле. И смотрит задумчиво. Так энтомолог смотрит на новый подвид давно известного насекомого: со сдержанным любопытством и исследовательским интересом. - Ты смешон в своих притязаниях, Деймон. Смешон в своей детской обиде. - Да, вообще… пиздец, как смешно – обхохочешься,- сипит Сальваторе, задыхаясь. Элайджа убирает руку – и вампир хрипя пытается отдышаться. - Ты мертв уже больше века; откуда столько инфантильности, Деймон? - Да пошел ты, - все еще не придя в себя, выплевывает Сальваторе в лицо Перворожденному. - Ну, что же ты, Деймон, я научу тебя уважать старших. Неуловимым для глаза движением Элайджа оказывается на нем сверху. Сальваторе косо улыбается, когда бедра Древнего припечатывают его к собственной кровати. Он смотрит на сидящего сверху Элайджу и спрашивает ехидно: - И что, изнасилуешь меня в собственной спальне? - Ну, если ты настаиваешь, - губы Перворожденного изгибаются в улыбке. Одно движение – и Деймон оказывается вжатым лицом в подушку. Он что-то невнятно стонет, но рука Элайджи крепко держит его затылок. А сам Древний склоняется к уху вампира и произносит задумчиво: - На твоем месте, я бы не возмущался так громко. Иначе может услышать Стефан. И милая Елена. Имя Гилберт действует, как заклинание – и Деймон неразборчиво матерится, но перестает вырываться, послушно замирая. Чувствует, как пальцы Древнего тянутся к застежке джинсов, как вжикает молния и по ткани слипов скользит холодная ладонь. А затем рука резко сжимается на его члене. Он слышит короткий смешок Элайджи: - Хм, по-моему, изнасилование не задалось с самого начала. Ты уже возбужден. Сдавленный мат служит Перворожденному ответом. Одним движением Древний стаскивает со старшего Сальваторе штаны вместе с нижним бельем, и узкие джинсы жалобно трещат по швам. Рубашку Элайджа даже не удосуживается снять: просто задирает её вверх, до лопаток. А затем холодные пальцы касаются поясницы – и Деймон дрожит: не так от напряжения, как от чувства унижения и обиды. Элайджа руками приподнимает его бедра, неспешно скользит пальцами по внутренней поверхности. Усиливает давление, заставляя шире раздвинуть ноги – и в какой-то момент Сальваторе понимает, что Древний разложил его на собственной кровати почти без сопротивления. Ладонь уже давно исчезла с затылка, но отрывать лицо от подушки почему-то не хочется. Не хочется признавать, что он идет на это почти добровольно. Что ему это почти нравится и что он уже возбужден. Хотя Элайджа, без сомнения, видит все это: видит стоящий колом член, налившийся, уже блестящий от выступившей смазки, видит его напряженную спину, раздвинутые ноги, видит… О господи, Деймону совершенно не хочется знать, что видит Элайджа. Слова Древнего звучат, как пощечина: - Что, тебе нравится чувствовать себя вещью? Он, все еще полностью одетый, слюнявит пальцы и вводит в Сальваторе сразу два, не обращая внимания на шипение. - Нравится, когда за тебя решают? Задница у Деймона узкая, девственная. Кольцо мышц плотное. Ощущения для вампира – самые что ни на есть отвратительные. Какой-то мазохизм: лежать вот так, под этим высокомерным ублюдком и слушать его полный пренебрежения голос. Даже не пытаясь сопротивляться. Но почему-то манипуляции Древнего приносят какую-то темную радость и удивительно сочетаются с настроением Деймона. Он ненавидит себя до последней клетки собственного, давно сгнившего тела – и унизительные, оскорбляющие действия и слова старшего вампира только подпитывают эту ненависть. Ему хочется рассмеяться, когда Элайджа склоняется к его уху и шепчет: «Тебе так нравится?» - но в этот миг пальцы Древнего задевают простату, - и вместо смеха Деймон издает сдавленный стон. - Ненавижу, - шипит он несколько секунд спустя. - Сомневаюсь, - задумчиво раздается в ответ. Движения Элайджи неторопливые, выверенные, плавные. Он растягивает Деймона умело: плавно скользит по стенкам, двигаясь по напряженному кольцу мышц, и, только растянув их достаточно, усиливает давление на простату. Он двигает рукой, убыстряя ритм, чуть сгибая пальцы – и Деймона ведет от этих непонятных, новых, острых ощущений. Он не может сдержать очередного стона и, кажется, прогибается в пояснице, чтобы сильнее прочувствовать манипуляции Элайджи. - Подставляешься, как шлюха, позволь заметить, - как сквозь пелену, доносится до него ехидный голос Древнего. – А это я тебя еще не… - Ну, так трахни, - хриплым от возбуждения голосом обрывает Перворожденного Деймон. – Дай почувствовать себя вещью. Элайджа смеется, и Деймон ощущает, как пальцы исчезают из растянутого ануса. Он ждет, зажмурившись, что вот сейчас Древний войдет в него одним резким движением, но проходит пара секунд – и ничего не происходит. Старший Сальваторе отрывается, наконец, от подушки, чтобы увидеть, что в комнате он совершенно один. Вот уже пару секунд как. Деймон стонет сквозь зубы – и что есть силы бьет по спинке дубовой кровати – проламывает её и застревает в дереве рукой.