Вьетнамский синдром

I Жара. Несмотря на раннее утро, раскаленный воздух тяжёл и неподвижен. Надетая утром в лагере сухая чистая форма промокла насквозь, а ведь солнце едва показалось на горизонте. Путь через тропические заросли приходится прорубать мачете. Впрочем, как и всегда. Впереди отделения идет рядовой Ирвинг, неуклюже орудуя ножом. Во рту пересохло. Я облизываю потрескавшиеся губы и делаю пару глотков из стремительно пустеющей фляжки. Жара. Пот тонкими струйками стекает по лицу. — Алекс! — тихо шепчу я. — Чего? — бредущий рядом рядовой Свон так же жалок, как и я. Та же промокшая форма, блестящее от пота лицо, искусанные в кровь губы. — В каком там кругу дантовского ада грешники вечно горели в огне? — Данте, — усмехается Алекс. — Да что он знал про ад? — Заткнитесь, сукины дети! — рявкает сержант. Мы послушно замолкаем. Ирвинг чертыхается и замирает с занесенным мачете в руках. Потом раздается оглушительный взрыв. Я резко открыл глаза. Я дома. Я уже давно не там. Война закончилась, когда Порывистый ветер унес наших ребят домой. Но ничто не могло стереть ее из моей памяти. Первые годы после демобилизации я почти не мог спать по ночам. Мне регулярно снились то десятилетний пацан, увешанный гранатами, то Джим Ирвинг, подорвавшийся на растяжке, и еще многие мои погибшие сослуживцы. Чуть реже снилось, как меня встретили по возвращении домой: «Палач! Убийца!» Со временем размозженный череп того вьетнамского мальчишки и оторванные ноги рядового Ирвинга почти перестали меня преследовать и напоминали о себе лишь иногда, душными летними ночами. Тогда я так же резко просыпался, облизывал пересохшие губы и вспоминал, что я дома. Выстрелы, взрывы и трупы своих и чужих снились мне не чаще, чем раз в полгода. С этим даже можно было жить. Иногда мне удавалось забыть про войну совсем. Как будто никогда не было в моей жизни раскаленного солнца Южного Вьетнама и тропических лесов, пропитанных запахом керосина. Однажды мы с Шэрон ходили в кино на «Апокалипсис сегодня». Не самый лучший фильм для свидания. Хотя, признаться честно, я терпеть не мог любое кино про ту войну. Но жена была без ума от Марлона Брандо, и я уступил. Я досмотрел его до конца и, как выразилась Шэрон, «ни разу даже бровью не повел». А потом вновь оказался в раскаленном кошмаре своих снов. …Там, на войне, я навсегда утратил веру. II Я никогда не позволял себе смешивать службу и личную жизнь. Именно поэтому Шэрон знала так мало про мои расследования. Именно поэтому мои подчиненные не знали ничего про мою семью. Для них я был человеком со стальными канатами вместо нервов. Я искренне старался соответствовать этому образу, но в какой-то момент это все-таки стало личным. Может быть, когда агент Малдер в плену наркотического бреда набросился на меня прямо в коридоре штаб-квартиры ФБР? Когда они задались целью свести его с ума? А он не отступал ни перед чем в погоне за истиной. Или, возможно, еще раньше, когда увидел агента Скалли без кровинки в лице, неподвижно лежащую на больничной кровати. Рядом беззвучно плакали ее мать и сестра. В мою память надолго врезался резкий, кислый запах медикаментов, тревожный писк датчиков, хрип воздуха в аппарате искусственной вентиляции легких и рыжие волосы, казавшиеся почти огненными на фоне бледного лица. Вместо своего полевого агента и блестящего офицера в тот момент я видел лишь хрупкую женщину, цветок, сломанный жестокой рукой. Я понял, что без меня эти двое увязнут в трясине еще более зыбкой и опасной, чем проклятые болота семнадцатой параллели. III Во Вьетнаме в каком-то смысле было проще. Там мы называли вещи своими именами: смерть — смертью, кровь — кровью, а убийство — убийством. Там я точно знал, где свои, а где чужие, и в кого следует стрелять без предупреждения. По возвращении домой все смешалось. В жизни есть очень мало вещей, которые можно назвать однозначно черными или однозначно белыми. Я старался быть хорошим солдатом, выполнять приказы командования и прикрывать необстрелянных желторотиков. В родном городе я стал убийцей и чертовым карателем в глазах волосатых хиппи, живущих по соседству. Они плевали мне вслед. Мне, вчерашнему герою войны. Несколько лет подряд я почти не спал по ночам. Даже если мне и удавалось заснуть, то я просыпался среди ночи с криками и руганью. Алкоголь и снотворное не помогали, психотерапия тоже. Помогло лишь время, но и оно не вылечило, а немного облегчило симптомы. Я учился жить заново. Поднимался по службе, строил семейную жизнь, не смешивал дела и личное и все острее понимал эфемерность понятий «справедливость» и «правосудие». Но я шел вперед, ведь опустить руки — значит проиграть. IV. Порой мне кажется, что моя работа — прорубание тропинки сквозь заросли в джунглях Вьетнама: на каждом углу поджидает ловушка, падение или смерть. Но даже если я умру, мачете из мои рук будет, кому подхватить.