На двоих

***

«...и да распустятся цветы в душе твоей, и сердце твоё будет вечно любимо, и отринешь ты прочь все свои заботы и невзгоды».

      Маринетт захлопывает толстый том и вздыхает. Будоражащая её ум тема только в книгах выглядит красиво: на деле всё обстоит не так мило и романтично, как показывают писатели. Они рассказывают о сказках, которые якобы должны помочь людям чувствовать себя лучше, помочь поверить в чудо, когда небо перед глазами словно бы заволочено тучами; помочь понять…       Но Маринетт не понимает.       Слегка подрагивающими руками она закрывает книгу и тянется к следующей; в библиотеке сейчас тихо — только мерно шумят компьютеры да изредка чей-то возглас с улицы доносится через приоткрытое окно. Ветер слегка колышет жалюзи, и муха, как слепая, бьётся в стекло.       Того, что Маринетт так долго и тщетно ищет, в книгах нет. Есть симптомы, есть красивые истории о счастливом конце для несчастных; есть, наоборот — грустные и печальные, от которых веет безысходностью. Но то, чего нужно Маринетт — нет. Нет объяснений тому, что творится именно с ней.       Мир словно сошёл с ума в массовой истерии из-за цветов в лёгких, от которых можно умереть — и то только потому, что ты отдал сердце человеку, который не сможет ответить тебе тем же. И что самое обидное: эта тема касается Маринетт в первую очередь.       Потому что сердце-то уже больше года как отдано другому человеку, который об этом совершенно точно не подозревает.       Маринетт каждый день живёт в страхе. Однако вместе с тем робкая надежда на лучшее всё ещё теплится в её душе; она мерцает подобно огоньку живительного света, согревая своими живительными лучиками.       Маринетт ненавидит мир, в котором от безответной любви умирают. Если в течение года объект твоих грёз не полюбит тебя — в твоих лёгких распустятся цветы, и ты будешь кашлять кровью и лепестками: до тех пор, пока не умрёшь или не полюбишь кого-то другого, кто тоже будет любить тебя.       Откуда это пошло, сейчас уже не скажет никто. Испокон веков люди страдали — и продолжают страдать — от названной ханахаки болезни.       Однако…       У Маринетт существует маленькая проблемка.       И она одновременно и радует, и причиняет неимоверную боль.       Маринетт Дюпен-Чен вот уже полтора года влюблена в своего одноклассника — Адриана Агреста. Он — как все считают — видит в ней только друга. Да, замечательного, да, самого лучшего — но друга. Да и Адриан подтвердил однажды, что «девушка, которая ему нравится, тоже не понимает шуток» — ну, и что тут можно возразить против такого заявления?       Однако это далеко не вся история.       После того как Маринетт в полной мере осознала, что любит — крепко, сильно, всей душой — прошло уже полтора года. Даже не год — полтора! И последние месяцы Маринетт каждый день просыпается со страхом: вот-вот — и она начнёт кашлять кровью и лепестками. А там и конец недалеко. Потому что сердце её отдано навсегда, и вряд ли кто-то сможет быть лучше, чем Адриан — для неё.       Но неделя идёт за неделей, а симптомов нет. Ни чувства сдавливания в груди, ни распирания, ни удушливого непрекращающегося кашля, как описывают ханахаки все эти толстенные справочники. Даже щекотания в горле или ненавязчивого аромата цветов — и тех тоже нет. Маринетт даже прекратила пользоваться любимыми духами, чтобы вовремя унюхать свои собственные цветы. Что, впрочем, ни капли не помогает.       И Маринетт боится — ужасно, ужасно боится, что в один прекрасный день она просто не справится с резким распусканием этих дьявольских цветов. Просто задохнётся сразу же — и конец.       А ведь есть ещё Кот Нуар. Беспокойство за него — тоже неотъемлемая часть жизни Маринетт, потому что Котёнок уже некоторое время влюблён в свою напарницу. Маринетт боится за него — ещё и потому, что знает, что не сможет полюбить его так, как он того заслуживает, а заслуживает Нуар, несомненно, самого лучшего, и однажды эта любовь попросту убьёт его.       Однако Кот никогда не жалуется на цветы, кашель и всё в таком духе. Либо он не хочет беспокоить её, либо просто не влюблён так сильно, как говорит, что, разумеется, меньше похоже на реальность. Или, может, у него такая же проблема, как и у неё?       Именно поэтому Маринетт и боится. Именно поэтому она и ищет везде, где только можно, объяснения тому, что происходит с ними. Жаль только, что нигде не находит их.       Она лежит на парте, уткнувшись лбом в прохладную столешницу. Жалюзи продолжают еле слышно шуршать, ударяясь друг о друга; муха затихла — вероятно, где-то ползает, набираясь сил перед очередным бесполезным марафоном бессмысленного стучания в стекло.       Позади вдруг раздаётся звук цокающих шагов, и на соседний стул рядом с Маринетт кто-то бесцеремонно плюхается. Краем глаза Маринетт замечает отблеск от искусных камней на изящно сшитой сумочке, и не может не вздохнуть. Хлоя. Что ей тут нужно?       Она слегка поворачивает голову и с любопытством разглядывает нежданную гостью. Хлоя с важным видом копается в сумочке, достаёт косметичку и начинает поправлять макияж, не обходит вниманием и выбившиеся из причёски пряди волос.       — Что? — деланно равнодушным тоном спрашивает наконец Хлоя, заметив, что Маринетт смотрит на неё. — Я просто села на единственное свободное место. Не стоять же, — фыркает она.       Маринетт выпрямляется и с трудом удерживается от смешка: библиотека почти пустая — тут только они да мадам Рози, их библиотекарь.       — Ты что-то хотела спросить у меня? — в лоб задаёт вопрос Маринетт, не растрачиваясь на сантименты.       Хлоя иронично хмыкает, поглядывая на книги, которые Маринетт не успела убрать, и с грохотом захлопывает косметичку.       — Я хотела сказать, — подчёркивает она интонацией. — Невыносимо видеть тебя в таком паршивом состоянии, а его — таким жутким балбесом.       Маринетт хмурится, явно не понимая, что имеет в виду Хлоя. Но заметив, куда направлен взгляд Буржуа, она старательно делает вид, что это вовсе не её книги, а Маринетт тут так, мимо проходила.       — Нормальное у меня состояние, — пожимает она плечами. — И кого ты имеешь в виду под…       Маринетт не успевает задать вопрос: Хлоя её безжалостно прерывает.       — Я понимаю, что ты чувствуешь, Дюпен-Чен. Я знаю, как долго ты любишь этого балбеса — весь класс об этом знает, чего уж там, — её тонкие красивые губы изгибаются в усмешке. — Но цветами ты не харкаешь, я так понимаю?       Маринетт хмурится, но кивает. Спорить тут бессмысленно: все одноклассники в курсе её чувств, только кроме, пожалуй, одного-единственного — того самого, объекта её грёз и желаний.       — Не догадываешься, почему? — Хлоя пристально смотрит на Маринетт, которая недоуменно глядит на неё в ответ.       — Нет.       Хотя Маринетт на самом деле лишь боится поверить в обратное: ей кажется, что цветы вот-вот распустятся в её груди, и жизнь вместе с лепестками капля по капле покинет её тело. Ведь чудес не бывает.       Хлоя откидывается на спинку стула и складывает руки на груди.       — Хорошо. Я приведу тебе пример. Личный. И даже не вздумай трепаться о нём кому-либо — в один миг найду и порешу, — и она показательно проводит пальцем по горлу, на что Маринетт только усмехается. — Итак. Одна моя… мммм, — Хлоя задумчиво барабанит пальцами по столу. — Одна моя знакомая довольно долго была влюблена в одного парня. Как она думала — совсем безнадежно. Шли дни, наступил положенный срок в виде года, после которого должны были пойти цветы, кровь и все такое. Но вскоре минул ещё один год, полный боли и безнадёжности, мыслей о скорой и неминуемой смерти из-за разрыва лёгких из-за резкого роста цветов, но… — Хлоя поднимает вверх палец. — Случилось одно событие, которое перевернуло её жизнь с ног на голову. Она неожиданно узнала, что парень, в которого она была влюблена, оказывается, все это время тоже любил её. Вот, почему они не страдали от ханахаки. Они оба любили, просто не знали об этом.       — И как она это поняла? — недоверчиво спрашивает Маринетт. — Он подошёл и признался?       — О нет, — Хлоя расплывается в немного хищной ухмылке. — Этот дурень как будто не нашёл ничего лучше, как акуманизироваться из-за неё, прийти потом к ней домой, желая убить чёртовой туфлей, а потом вместо этого расцеловал её на её же кровати.       Маринетт в шоке таращит на Хлою глаза, а та уже с невозмутимым видом подпиливает ногти, словно никому сейчас ничего не рассказывала.       — Но… но…       Хлоя кидает пилочку в сумку, тыкает Маринетт пальцем в нос и наставительно произносит:       — Думай, Дюпен-Чен. Думай. Этот мир устроен так, что или ты харкаешь цветами с кровью от безответной любви, или ты можешь создавать их сама, если вы оба любите друг друга.       — «Сами»? — недоуменно переспрашивает Маринетт. — «Создавать»?       — Это очень личное, — лицо Хлои смягчается, она как будто вспоминает что-то очень приятное. — Об этом не пишут в книгах. Но если два человека любят друг друга, цветы распускаются не в лёгких, а в руках. Ты узнаешь, когда поймёшь.       И, поднявшись на ноги, Хлоя покидает библиотеку столь же внезапно, как и появилась в ней. Маринетт смотрит ей вслед и чувствует, как у неё начинает кружиться голова, а сердце — предательское чёртово сердце — с надеждой трепыхается в груди, отдавая неистовым пульсом под горлом.       Она боится поверить. Боится допустить, что тоже может быть счастливой — и не погибнуть. И что её Кот тоже не умрёт от несправедливости этого мира. Потому что мир-то, как раз-таки, справедлив, а вот судьба — она та ещё девица-хохотушка, обожающая поиграть да пошутить над своими подопечными.       Тикки осторожно спрашивает, в порядке ли Маринетт, однако та её как будто не слышит.       Несколько дней Маринетт не решается подойти к Адриану, а Ледибаг всё никак не может осмелиться попросить Кота Нуара остаться чуть дольше после патруля. Она всё еще мечется в сомнениях.       Но в итоге всё разрешается наилучшим образом.       Это случается в один из дождливых дней, когда Маринетт, выйдя на крыльцо лицея, понимает, что снова не проверила прогноз погоды и осталась без зонта.       — Надо было поставить будильник на полчаса пораньше, — назидательно говорит Тикки, выглядывая из сумочки. — Тогда ты бы не…       Она не успевает договорить: замечает движение сбоку и мгновенно прячется обратно. Маринетт оборачивается и, вздрогнув, замирает: перед ней с извиняющейся улыбкой стоит Адриан. Внутри всё дрожит, а грудь, кажется, что вот-вот разорвётся от переполнявших её эмоций. И Маринетт снова боится, что цветы сейчас наверстают упущенное.       — Извини, не хотел тебя напугать, — Адриан подходит ближе и встаёт рядом, глядя на тугие струи дождя, заливающие город. — Кажется, у меня дежа вю. Вот только я позабыл дома зонт.       — Это потому что я его тебе так и не вернула, — роняет Маринетт и тут же испуганно замолкает.       Адриан неловко смеётся. Он вдруг кажется тоже очень нервным и дёрганным — не таким спокойным, как обычно.       — Ничего, можешь оставить себе, — улыбается Адриан. Переведя взгляд с улицы на Маринетт, он становится чрезвычайно серьёзным. — Раз уж… Раз уж нам придётся переждать этот ливень вместе, может… Может, мы могли бы поговорить?       Маринетт кивает. Хотя она даже не представляет, что хочет сказать ей Адриан: её собственные мысли скачут от цветов в лёгких до болезненных дум, что Адриан может и не быть Котом Нуаром.       — Ты в порядке? — негромко спрашивает он после минутного молчания.       — И-извини, — потупясь, бормочет Маринетт. — Просто… Я столько надумала за… последнее время. Мне кажется, что голова лопнет. Я так боюсь…       — Я тоже, — поспешно произносит Адриан, и Маринетт недоуменно смотрит на него.       Он хватает её за плечи и набирает в грудь побольше воздуха, словно перед падением в пропасть. Маринетт не понимает, что происходит, но видит, как взволнован сейчас Адриан, как умоляюще глядит он на неё, поэтому затихает, ожидая от него слов, которые он готовится сказать.       — Ничего не говори мне. Просто… дай возможность сказать мне, — торопливо произносит Адриан. Его глаза обеспокоенно мечутся по её лицу. — Я знаю, что ты… Что ты всегда была против того, чтобы мы знали, но это ужасно трудно сдерживать в себе. Иногда мне кажется, что это убивает меня, но... но стоит тебе лишь улыбнуться, и становится легче. Я хочу… мне искренне жаль, что… — он судорожно хватает ртом воздух, пытаясь собраться с мыслями.       Однако Маринетт понимает, что с них хватит. Хватит всех этих недомолвок, её ужасного отношения к тайнам и прочей гадости, от которой страдают они оба. Последнее, чего она хочет — чтобы Адриану было больно.       Она закрывает ему рот ладонью.       Адриан изумлённо вскидывает брови, но Маринетт лишь качает головой.       — Я… Догадываюсь, что ты хочешь сказать, — шепчет она, впервые не отводя взгляда от внимательных зелёных глаз. — Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, Котёнок.       Его взволнованный вздох щекочет Маринетт руку, и она поспешно убирает её. Несколько секунд Адриан кажется потрясённым, однако вскоре его лицо проясняется — как будто буря уходит прочь.       Он буквально налетает на Маринетт с крепкими объятьями. Она невольно утыкается носом ему в грудь и отчётливо понимает, что вот оно — то самое место, где хочет быть всегда.       — Ты не злишься, Миледи? — осторожно спрашивает Адриан, словно боясь поверить. — Я…       — Нет, — качает головой Маринетт, опасаясь посмотреть на него.       Щёки её пылают, а в животе дрожит странное чувство. Даже хочется плакать, несмотря на то, что глаза её сухие; даже если она умрёт сейчас, это будут самые счастливые мгновения её жизни.       — Всё так… странно, — шепчет Маринетт, цепляясь за спину Адриана так, словно за спасительную соломинку. — Я так боялась. Я прогоняла тебя. А ты продолжал верить. Почему?       Он смеётся ей в макушку, весело и с облегчением. У Маринетт тоже как будто глыба падает с души; кончики пальцев покалывает, а на сердце разливается тепло. Адриан слегка отстраняется и смотрит на неё.       — Потому что даже спустя год не было симптомов, и я понимал, что в глубине души ты всё же любишь меня, Жучок, — улыбается он. — Я был прав, полагаю?       — Ты наглый самодовольный котяра, — со всхлипом смеётся Маринетт. — Как ты узнал, что… это я?       Ладони Адриана скользят по её спине и притягивают ближе. Маринетт вовсе не против, хотя щёки её продолжают пылать; это не укрывается от пытливого взора Адриана, и его губы растягиваются в лукавой усмешке.       — Ещё немного, Миледи, и тебе будет не нужна маска, — шутит он.       — Ой, ты, переста-ань, — фыркает Маринетт.       Однако она чувствует, что взаимные перешучивания делают всё только лучше. Ей кажется, что они на крыше, это обычный патруль, и говорить ей становится гораздо легче. Кто бы мог подумать.       — Когда ты узнал? И как давно? — она растерянно смотрит на его растрёпанные волосы.       Адриан поджимает губы.       — Это так важно?       — Нет, но… Мне хотелось бы знать.       — Если я скажу, что это секрет фирмы, — он улыбается. — Ты не покалечишь меня?       Маринетт прищуривается и внимательно разглядывает его, как бы размышляя, что можно с ним сделать. Улыбка Адриана слегка подрагивает, но он пока что держится.       — Ну так?       Усмехаясь, Маринетт качает головой. А потом делает то, о чём так давно мечтала, но не осмеливалась сделать — до сей поры: привстаёт на цыпочки и оставляет невесомый поцелуй на его губах. Адриан поражённо выдыхает; его объятья становятся крепче.       Кончики пальцев начинает покалывать.       — Я не буду делать ничего предосудительного, — смеётся она. — Ведь я люблю тебя.       Слова, так бережно хранимые в сердце, срываются с губ Маринетт легко и просто, как будто так и должно быть. Словно не было томительного ожидания, словно она говорит их каждый день ему, постоянно, ежечасно.       Жар от сердца начинает течь по венам.       В уголках глаз Адриана появляются слезинки — но лишь на мгновение. Он с довольным смехом снова набрасывается на неё с объятьями и оставляет поцелуй где-то в тёмных волосах.       — И я люблю тебя, Маринетт, — выдыхает Адриан.       Она поднимает на него голову, в нерешительности, словно не веря в услышанное, однако его губы, обрушившиеся на её в мятежном порыве, успокаивают и вселяют непоколебимую уверенность в том, что всё происходящее — не сон.       Реальность никогда ещё не была такой обжигающе горячей.       Чем дольше они целуются, тем больше становится нестерпимое покалывание в кончиках пальцев.       — Да что ж такое-то, — с недовольным ворчанием Маринетт неохотно отстраняется от Адриана, чтобы взглянуть, что так сильно её беспокоит, и замирает, ошарашенная.       Её ладони светятся еле уловимым свечением. Вокруг запястья всё чётче проявляются очертания стебелька какого-то цветка, но он всё ещё похож на эфемерное видение.       Маринетт в замешательстве смотрит на Адриана — на его ладонях тоже распускается призрачный цветок. Вот только в отличии от Маринетт Адриан не выглядит растерянным. Скорее даже наоборот.       — Я о чём-то подобном догадывался, — негромко произносит он. — Дай мне руку.       Они переплетают пальцы, и их цветки соединяются. Яркое свечение на мгновение ослепляет их, однако затухает так же быстро, как и появляется; вокруг всё тот же ливень и завывания ветра, и только над их сцепленными ладонями дрожит, покачиваясь, распустившийся бутон лилии. Лепестки её, будучи сначала кристально-белыми, в одно мгновение окрашиваются в жёлто-оранжевый оттенок. Символ уверенности и энергии.       — Никто не рассказывал мне об этом, у кого я спрашивала, — бормочет Маринетт.       — Я читал в какой-то древней книге, — объясняет Адриан. — Такое редко случается. Но недаром же нас выбрали Хранителями талисманов Божьей коровки и Кота, а?       Он бережно берёт лилию свободной рукой и вплетает в волосы Маринетт. Румянец снова вспыхивает на её щеках обжигающей краской; Маринетт смущённо касается цветка.       — Мастер Фу говорил, что Кот Нуар и Ледибаг — половинки одного целого. Теперь я понимаю, о чём он.       Адриан самодовольно улыбается.       — Я тебе тоже говорил и не один раз, — он вдруг резко наклоняется к ней, и они почти касаются носами. — Будешь теперь отрицать, Багибу?       Маринетт обнимает его за шею.       — Думаю, теперь в этом нет никакого смысла, Котёнок, — проникновенно говорит она.       В глубине изумрудных глаз Адриана сияет что-то, и он, прижав Маринетт к себе, снова целует её, собственнически и требовательно. Она откликается на его порыв и позволяет всё на свете.       Теперь Маринетт понимает, что имела в виду Хлоя. Понимает, почему ни Кот Нуар, влюблённый в Ледибаг, ни Маринетт Дюпен-Чен, сходящая с ума по Адриану Агресту, ни разу не испытывали на себе все прелести страшной болезни. Всё было просто: магия не видит ни масок, ни уловок. Их сердца, их души — вот, что на самом деле важно. Они всегда любили лишь друг друга, и потому болезнь обошла их стороной, а вместо неё подарила возможность созидания нового вместо разрушения собственного тела.       Это ли не прекрасно?